От Русской земли к земле Киевской. Становление государственности в Среднем Поднепровье в IX–XII вв.

Подтверждение Мономахом права Святополка на Киев привело к возобновлению династических претензий Святославичей, в частности Олега, которые начались уже в 1094 г. В этот год Олег вернулся из Тмутаракани и добился возвращения черниговского стола[650]. Упорство, с которым как Всеволод Ярославич, так и Мономах стремились удержать в своих руках черниговский стол, не может не вызывать пристального интереса. Чем было обусловлено такое стремление? Ведь по ряду 1054 г. Чернигов был закреплен за Святославом, и Всеволод, равно как и его потомки, не мог иметь на него династических прав.

Как мне представляется, помимо стремления Всеволода реализовать проект «киевского сеньората» и желания Киева сохранить гегемонию в Русской земле, присутствовало еще одно обстоятельство.

Киевское княжение Святослава Ярославича (1073–1077) создало прецедент, в результате которого Чернигов стал рассматриваться как второй по статусу город Русской земли. Черниговское княжение открывало дорогу к киевскому столу. На мой взгляд, именно княжение Святослава сформировало иерархию городов Среднего Поднепровья, просуществовавшую до начала XII в.[651]

Именно против этой тенденции в политике потомков Всеволода — оттеснения Святославичей от киевского стола — и боролся Олег. Дальнейшие события 1094–1096 гг. прошли в непрерывной борьбе старшего Святославича со Святополком и Мономахом.

Однако в условиях усилившегося с конца XI в. натиска половцев на южнорусские рубежи[652] продолжение междоусобной борьбы создавало угрозу безопасности Русской земле. Анализ русско-половецких столкновений, начавшихся с момента вокняжения Святополка (1093–1096 гг.), наглядно показывает, что, выступая разобщенно и действуя «от обороны», русские рати раз за разом упускали из рук стратегическую инициативу[653]

.

Внезапный прорыв орды Боняка под стены днепровской столицы в 1096 г.[654] стал последней каплей, переполнившей чашу терпения жителей Русской земли, тем более что это произошло на фоне развернувшейся борьбы Олега Святославича с коалицией своих двоюродных братьев.

В этой обстановке в 1097 г. и собирается Любечский съезд. Он относится к числу явлений, получивших в исторической литературе широкое освещение. Если рассматривать сложившуюся с середины XIX в. историографическую традицию, то можно сделать следующий вывод: исследователи либо приписывали съезду значение эпохального события, радикально повлиявшего на политическую историю Руси[655], либо, напротив, были склонны считать Любечский съезд мало значимым событием политической истории конца XI — начала XII в.[656]

Особо стоит сказать о позиции И.Я. Фроянова, который считает, что «договоренность князей в Любече регистрировала… распад "Русской земли" на Киевскую, Черниговскую, и Переяславскую городские волости»[657]. В новейшей историографии вопроса эту точку зрения развивает В.В. Пузанов, склонный видеть в решениях Любечского съезда оформление нового триумвирата Киева, Чернигова и Переяславля, направленного против половецкой угрозы[658].

Более внимательное изучение обстоятельств съезда 1097 г. и политической обстановки того времени позволило ряду историков в последние десятилетия сформулировать интересные наблюдения. В свое время еще М.П. Погодин обратил внимание на то, что «Святослав владел Киевом не по праву, а как похититель при жизни старшего брата… Его княжения как будто не бывало… Киев, следовательно, за преждевременное пользонаслаждение, не должен был уже принадлежать его потомству». По мнению Погодина, в междукняжеских отношениях существовал «особый закон, по которому князь за вину лишался своего удела… Этот закон, вероятно, Изяслав и Всеволод распространили и на племянников своих Святославичей». Именно благодаря применению этого закона Святославичи лишились прав на Киев[659]

.

Гораздо времени спустя М. Димник обратил внимание на то, что по итогам Любечского съезда Олег Святославич утратил свой статус в роду, будучи перемещен ниже своего брата Давыда[660]. А.В. Назаренко полагает, развивая эту мысль, что «…любечские решения хоть и возвращали Святославичам Чернигов, но при этом исключали их из череды киевского столонаследия…»[661]. К этим же выводам независимо пришел и В.В. Пузанов[662].

Подводя предварительные итоги истриографических наблюдений над проблемой Любечского съезда, можно констатировать факт, что распространенная в советской исторической науке версия об эпохальном значении принятых на съезде решений далеко не соответствует современному состоянию изученности вопроса.