От Шиллера до бруствера

В городе ежедневно работал базар, на котором можно было купить по сходной цене все, что угодно: поношенную одежду, обувь, хозяйственные мелочи и неожиданные предметы быта, вплоть до самовара или старого граммофона. Тут же продавали овощи и фрукты. Поскольку русского языка никто из торгующих не знал, Алексей быстро выучил несколько фраз по-туркменски. Первую из них он хорошо запомнил: «Эки бадрин нэча?», что означало «Почем два огурца?»

Распорядок дня в городе определяла погода. Базар функционировал только в ранние утренние часы. С наступлением жары люди разбредались по своим домам, или дувалам, – глинобитным сооружениям, где, в отличие от строений городского типа, было всегда прохладно и царил полумрак. Магазины работали с четырехчасовым перерывом на обед. В вечернее время улица ненадолго оживала, но вскоре вновь наступала тишина – местные жители привыкли рано ложиться спать. Все вокруг казалось незыблемым, и трудно было поверить, что где-то в стране идет кровопролитная война.

* * *

Студентов-биологов в общежитии было всего трое: темпераментный брюнет Олег Заманский; спокойный, немногословный Шура Маслов и пронырливый, простоватый Пашка Сенцов, как он выражался, «с Костромы». Самым ярким из них был, разумеется, Заманский. Он и внешне не походил на студента. У него были длинные, волнистые волосы, красиво зачесанные назад. По вечерам он облачался в ярко-синий пиджак с блестящими пуговицами, на руке сверкали дорогие часы.

В силу сложившихся обстоятельств биологи старались держаться вместе, хотя их мало что связывало по существу. Алексей быстро нашел с ними общий язык. Когда жара спадала, все четверо покидали общежитие и направлялись в центр города, соблюдая при этом некий ритуал. Они двигались прямо по опустевшей проезжей части, сомкнув ряды и громко распевая куплеты известной народной песни «Расписные сухари», с повторяющимися в такт движения словами:

По улице, довольно грязной, грязной.Шел, спотыкаючись, Касьян – в дымину пьян,в дымину пьян!Навстречу шла ему Евсевна, Евсевна,Его законная жена, тоже пьяна.Пойдем домой пить чай с вареньем, вареньемИ расписные сухари, мать их дери, мать их дери!

Продолжение песни содержало, в основном, слова, не принятые произносить в приличном обществе. Зато как приятно было орать их во весь голос на пустой улице, разрезая ими гнетущую тишину. Впоследствии, во время службы в армии, Алексей не раз с удовольствием наблюдал, как лихо маршируют солдаты под «Расписные сухари».

Путь до центра был недолгим. Там находился единственный в городе ресторан, где можно было поужинать по доступной цене и даже получить в придачу кусок хлеба без карточек. Заняв отдельный столик, веселая четверка с интересом рассматривала посетителей.

Местные жители ресторан не жаловали, а приезжих было немного. Среди завсегдатаев-москвичей оказался известный киноактер Борис Андреев – создатель ходульного образа русского богатыря, обладающего огромной физической силой и в то же время ранимой душой, чем пользуются коварные злодеи. В ресторане то и дело гремел его раскатистый смех.

– Хороший артист, только всегда у него по лицу не то слезы, не то сопли текут, – язвительно заметил Олег Заманский. – А иногда даже морская вода, – добавил он, вспомнив еще один фильм с участием Андреева.

Другой знаменитостью был писатель Юрий Карлович Олеша, невысокого роста человек с тихим голосом и южным акцентом. Алексей считал себя большим поклонником творчества Олеши. Еще в детстве его любимой сказкой были «Три толстяка», а позже он оценил и другие сочинения Олеши, особенно «Зависть». Олеша держался просто, говорил мало, больше слушал. Его интересовали подробности современной студенческой жизни. О собственных планах он предпочитал не распространяться, и у Алексея почему-то создалось впечатление, что писатель переживает творческий кризис.

* * *

С прибытием из Москвы второго университетского эшелона на биофаке возобновились занятия. Правда, на одного лектора приходилось от силы пятеро студентов, причем нередко с разных курсов. Слушать такие лекции было невыносимо – от недоедания и жары студентов постоянно клонило ко сну.

Между Алексеем и его приятелями существовала договоренность: трое спят, один бодрствует. Однажды во время своего «дежурства» на лекции по дарвинизму у Алексея стали предательски слипаться глаза. «Вздремну-ка я минут пять, – решил он. – Никто ничего не заметит». Сколько времени прошло – неизвестно. Открыв глаза, Алексей с ужасом обнаружил, что находится в помещении один. Впрочем, никто его потом за это не укорял.