Отшельник Красного Рога. А.К. Толстой

Отойти от дела несправедливого, видимо, важный долг человека добродетельного. Но не большая ли доблесть дать делу праведный ход, убедить в своей истине тех, кому она чужда и кто её пока не приемлет? Однако не каждому дано скрепить свою решимость мужеством, способным повлиять на самых сильных мира сего.

26

   — Узник твой отыскался! — Перемахивая по лестнице вверх сразу через две ступеньки, Пушкин влетел в кабинет и обнял Алексея Перовского. — Представляешь, где нашёл я Карла Брюллова? У скульптора. Как его? Ну, того, что затеял Триумфальную арку...

   — У Витали, Ивана Петровича? — подсказал Алексей. — Фью! Ищи ветра в поле — от него он к Дурнову, своему однокашнику по академии, переселился, а теперь, говорят, обитает у Василия Андреевича Тропинина или в Кремле у Егора Маковского. Одна шайка эти живописцы: полотно закончил — в разгул.

Пушкин рассмеялся:

   — Потому ты и запер его у себя под ключ, чтоб денно и нощно корпел и корпел?

   — Его не под замок — на цепь, как каторжника, следовало бы посадить, — возразил Перовский, пряча ухмылку под напускной свирепостью. — Да как в кандалах водил бы он кистью?..

В Белокаменной Карл Брюллов объявился под Рождество 1835 года, проделав путь из Константинополя в Одессу, хотя высочайше было повелено явиться в столицу спешно и занять место профессора в Академии художеств. Однако московские объятия не пускали — слава намного опередила великого живописца.

Ещё в прошлом году Анатолий Николаевич Демидов, наследник знаменитых уральских заводчиков, приобретя в Риме «Последний день Помпеи», отправил картину на пароходе «Царь Пётр» императору Николаю Павловичу. Царь благосклонно принял подарок и распорядился выставить полотно в Эрмитаже.

Столица была потрясена увиденным. Пушкин не удержался и перевёл сюжет художника в стихи:

Везувий зев открыл — дым хлынул клубом — пламяШироко развилось, как боевое знамя.Земля волнуется — с шатнувшихся колоннКумиры падают! Народ, гонимый страхом,Под каменным дождём, под воспалённым прахомТолпами, стар и млад, бежит из града вон.

Но, пожалуй, удачнее о шедевре Брюллова выразился Евгений Баратынский:

Искусства мирные трофеиТы внёс в отеческую сень,И был последний день ПомпеиДля русской кисти первый день.

Москва не видела картины, но приём оказала её творцу триумфальный — Брюллова передавали с рук на руки, с одного приёма на другой. Сам генерал-губернатор Голицын собирался заказать прославленному живописцу полотно из истории войны двенадцатого года.

Однажды, воротясь под утро с очередного обеда в гостиницу Чашникова, что на Тверской, Карл Павлович не нашёл в нумере своих чемоданов.

   — Их превосходительство господин Перовский распорядились вещи ваши перевезти к себе, — робко начал половой. — Вам же велено передать: ожидают вас у себя. Они-с изволят проживать тут же рядом, на Тверской, в доме Олсуфьева.

Да как же он сразу не воспользовался приглашением Алексея Алексеевича, сделанным ему ещё в Риме? Так — таскайся из конца в конец по всему городу, а к нему, Перовскому, сама Москва будет валом валить!

И правда, генерал-губернатор князь Дмитрий Владимирович Голицын прибыл к Перовскому незамедлительно и тут же предложил художнику написать картину о пожаре Москвы.

Знал Брюллов, что хозяин, снимавший в центре древней столицы целый особняк, умён и всезнающ. Но Перовский, казалось, превзошёл себя: такую выказал глубину познаний в истории отечества и всемирной, что уже пять месяцев кряду не державший в руках кисти художник тут же к ней потянулся.

Сначала не полотна — просто пошли наброски карандашом на разные исторические сюжеты, потом распустились на палитрах краски, натянуты были на подрамники холсты.

Карл Павлович весь подсобрался и на фигуру даже стал поджар, глаза зорко, с прищуром оглядывали лицо Алексея Алексеевича:

   — Так... Пересядьте-ка вот сюда... Нет, нет, никаких парадных костюмов — только в халате, по-домашнему я намерен вас написать.

В левой руке табакерка, правая покоится на крышке стола, лицо чуть усталое, и где-то в уголках губ прячется ироническая усмешка.

Облик схвачен. Теперь не дать бы собственному настроению уйти, испариться, такое, увы, с ним часто случается, поэтому, если Алексей Алексеевич не возражает, сеансы будут продолжительные и каждый день.

   — Затемнил! — поморщился он, отойдя от холста. — Как теперь, после «Помпеи», трудно писать! Так и кажется, не сумеешь оправдать надежд.

Почти каждый день толпами валили художники — бывшие приятели по академии, почитатели и даже незнакомые вообще персоны. Но в Брюллова вселился сам чёрт — не мог оторваться от палитры.