Отшельник Красного Рога. А.К. Толстой

С давних пор запали в душу мысли, не раз слышанные от великого историографа в его, карамзинском, кругу: «Жить — есть не писать историю, не писать трагедии или комедии, а как можно лучше мыслить, чувствовать и действовать, любить добро, возвышаться душой к его источнику; всё другое есть шелуха... Мало разницы между мелочными и так называемыми важными занятиями; одно внутреннее побуждение и чувство важно. Делайте что и как можете: только любите добро; а что есть добро — спрашивайте у совести. Быть статс-секретарём, министром или автором, учёным: всё одно...»

Не в достижении чина смысл существования — в непрестанном возвышении души. Однако понять эту истину умом легче, чем следовать ею в жизни, ибо постижение сих заветов есть и борьба с собственными обольщениями и ошибками, провалами и заблуждениями. Важен конечный результат, к которому ты придёшь сам. Так сказать, точка в конце. Но тогда кому она нужна?

Тем, кто идёт следом!

Не с пустого места начинает разбег свой любой, даже гениальный ум, любое чувствующее сердце. Именно — с точки, являющейся итогом предшественника. Значит, прав он был тогда у Гёте, когда решил: жить, жертвуя собою для других. Не по такому же закону создана сама природа: на почве, где когда-то вздымались леса, шумят злаки?..

В Петербурге теперь, весной 1835 года, Алексея Перовского держали дела, связанные с выпуском романа отдельной книгой. Как ни были заняты друзья, они вызвались наново прочитать весь текст до посылки его в типографию, и он, автор, отправлял каждому по главам, как только они выходили из-под пера переписчиков или его собственного.

Пушкину в те дни он писал: «Вот тебе, моя прелесть, две главы «Монастырки», которые прошу всепокорнейше рассмотреть поскорее, потому что мне бы желалось, буде можно, завтра отвезть их в типографию. Продолжение последует в скором времени: одна глава у Вяземского, две переписываются, а последняя сочиняется. Вот и всё! Посылаю и напечатанное начало 2-й части, чтоб мог ты видеть связь. Прощай до свиданья: нежно целую тебя в мыслях. А. Перовский».

Сестру, которая примчалась в столицу, почти не видел: и сам был замотан, и она кружилась на балах. Потому хотя бы с помощью почты пытался разговаривать с племянником: «Я не отвечал ещё на вопрос твой, любезный Хашка, должен ли ты приготовляться на русскую историю и будешь ли держать экзамен? Что касается до последнего, то не могу ничего сказать определённого; ибо перемена узаконений относительно этого предмета ещё не совершилась окончательно, и потому я нахожусь в недоумении, как и что делать? Но к русской истории, во всяком случае, необходимо приготовляться: какого роду бы ни был экзамен, русскую историю всегда спрашивать будут. Итак, приготовляйся сколько можешь... Жуковского ещё не видал: теперь идут экзамены у великого князя, и он очень занят; однако он сегодня назвался ко мне обедать...»

«Жуковского я видел, любезный Карапузик. Он апробует последнюю твою пиэсу... греческие пиэсы твои он предпочитает...»

«Третьего дня я ездил смотреть картину Брюллова, которая меня изумила. В самом деле — удивительное произведение! Я более часу её рассматривал и часто вспоминал о тебе, жалея, что ты её не видишь...»

«Брюллова картину считаю я самою первоклассною и полагаю, что она ничем не уступает отличнейшим произведениям, а может быть, и превосходит лучшие картины всех времён без исключения...»

Не зря ль погубил он в себе деятеля просвещения? Вдруг бы достало в нём таланта, которого хватило б не только на Алёшку, но и на тех, кому потребно умное слово?

Его всегда восхищало, с каким упорством достигал поставленных перед собою целей Жуковский. А ведь имел дело с необузданной нолей и тяжёлым нравом императора. Да и предмет, который отстаивал перед ним Василий Андреевич, был особенно близок государю — образование и воспитание наследника престола.

Не могло быть сомнений — император хотел видеть наследника трона и наследником своих верований, убеждений и вкусов. Только железное сердце, железный ум и железная рука могли, по его мнению, украшать личность обладателя верховной власти. Но Жуковский настойчиво убеждал императора и императрицу, что целью воспитания будущего государя должно быть «не одно знание фрунта, механически приобретаемое, но и деятельное пробуждение высоких человеческих качеств — смелости, терпения, расторопности, присутствия духа, осторожности, решительности, хладнокровия...».

Он не уставал внушать своему ученику, как должен тот понимать своё будущее предназначение: «Великому князю надлежит привыкать видеть в исполнении своих обязанностей простую необходимость, не заслуживающую никакого особенного одобрения: такая привычка образует твёрдость характера. Каждый отдельный хороший поступок весьма маловажен: одно только продолжительное постоянство в добре заслуживает внимание и хвалу...»