Оззи. Автобиография без цензуры

— Ага. Прости, Джон. Но врачи говорят, что всё плохо.

Прошло одиннадцать лет после ссоры из-за той истории с прессой, и с тех пор я нечасто видел маму — хотя по телефону мы помирились. Конечно, теперь я жалею, что не проводил с ней больше времени. Но мама точно не способствовала этому, потому что постоянно говорила о деньгах. Думаю, нужно было просто давать ей больше. Но я всегда считал, что всё, что у меня есть, — однажды закончится.

После звонка Нормана я полетел в Англию со своим помощником Тони, и мы сразу поехали в больницу «Manor» в Уолсолле, где она лежала.

Маме было восемьдесят семь, и она уже давно болела. У нее был диабет, проблемы с почками, и сердце износилось. Она знала, что ее время пришло. До этого я никогда не видел, чтобы мама ходила в церковь, но вдруг она стала очень религиозна. Половину времени, пока я был с ней, она читала молитвы. Мама воспитывалась в католической вере, так что, думаю, решила доделать всю несделанную домашнюю работу, пока совсем не сдала. Казалось, что ей не страшно и она совсем не страдает, — или, по крайней мере, она не хотела мне этого показывать. Первым делом я спросил: «Мама, тебе больно? Ты ведь не просто храбришься, да?»

— Нет, дорогой, всё в порядке, — ответила она. — Ты всё время так волнуешься. С самого детства.

Я остался с ней на несколько дней. Мама часами сидела в постели и разговаривала со мной, а ее рука была подключена к такому жужжащему и пищащему аппарату для диализа. Она хорошо выглядела, и мне стало интересно, из-за чего весь сыр-бор. За день до моего отъезда она попросила меня придвинуть стул поближе к кровати, потому что хотела спросить у меня кое-что важное.

Я наклонился очень близко и не знал, чего ждать.

— Джон, — сказала она, — это правда?

— Что правда, мама?

— Ты правда миллионер?

— О, черт побе…

Мне пришлось замолчать. В конце концов, мама умирала. Так что я сказал только: «Я правда не хочу об этом говорить».

— Ну же, Джон, скажи мне. Пожа-а-а-а-алуйста.

— Ну хорошо. Да.

Мама улыбнулась, и глаза у нее заблестели, как у школьницы. Я подумал: «По крайней мере, я наконец-то ее осчастливил».

Потом мать спросила: «Но скажи, Джон, ты мульти-мульти-мульти-мультимиллионер?»

— Брось, мам, — ответил я. — Давай не будем об этом говорить.

— Но я хочу!

Я вздохнул и сказал: «Ну хорошо. Да».

У нее на лице снова загорелась широкая улыбка. Я подумал, неужели это и правда для нее так важно? Но в то же время я понимал, что в этот момент мы с ней более близки, чем за многие предыдущие годы.

Поэтому я просто рассмеялся. Мама тоже засмеялась.

— На что это похоже? — спросила она с усмешкой.

— Могло быть и хуже, мам, — сказал я. — Могло быть гораздо хуже.

После этого попрощались, и мы с Тони полетели обратно в Калифорнию. Сразу после приземления нужно было ехать выступать на концерте с Black Sabbath в «Universal Amphiteatre». Я не очень хорошо помню тот концерт, потому что не мог сосредоточиться. Я всё думал о маме, которая спрашивает меня, миллионер ли я. После концерта я вернулся домой в Малибу, но, как только открыл дверь, позвонил телефон.

Это был Норман.

«Джон, — сказал он. — Она умерла». Я заплакал.

Как же я плакал, дружище. Плакал и плакал и плакал и никак не мог остановиться.

Это было 8 апреля 2001 года — всего через двое суток после нашего разговора в больнице. Сам не знаю, почему я это так тяжело пережил.

Единственное, что я узнал о себе за многие годы, — это то, что я не умею справляться со смертью людей. Дело не в том, что я этого боюсь, — я знаю, что все в конечном итоге уходят, — но я не могу не думать о том, что входов в этот мир один или два, а выходов — гребаное бесконечное количество. Не то чтобы мама ушла плохо: Норман сказал мне, что она просто заснула той ночью и больше не проснулась.

Я не мог пойти на похороны после того, что пережил на похоронах отца. Кроме того, я не хотел, чтобы это стало событием для прессы. А это было бы именно так, если бы я там появился, — люди просили бы у меня автографы на выходе из церкви. Я только хотел, чтобы мама ушла с миром и без суеты. Я и так принес ей много горя за все эти долгие годы и не хотел принести еще. Так что на похороны не пошел.

Я до сих пор считаю, что поступил правильно, — хотя бы потому, что мое последнее воспоминание о маме, в отличие от отца, такое теплое. Я ясно вижу, как она лежит в постели в больнице, улыбается мне и спрашивает, каково это — быть «мульти-мульти-мульти-мультимиллионером». А я отвечаю: «Могло быть и хуже, мама. Могло быть и хуже».

11. Снова мертв