Оззи. Автобиография без цензуры

Я сел на пассажирское сиденье и закрыл дверь. Шерон села за руль и превратилась в дьяволицу. Она опустила педаль газа в пол, заехала на бордюр и помчалась прямо на отца. Ему пришлось нырнуть в кусты, чтобы убраться с дороги. Шерон его чуть не убила — и там было около пятидесяти очевидцев. Это было ужасно.

После этого мы несколько лет ничего не слышали о Доне. Потом, в конце девяностых, умерла мать Шерон. Я не знаю подробностей, но мама Шерон тоже завернула пару поганок, и в результате Шерон с ней тоже не разговаривала. В семье Арденов царило серьезное напряжение. Они всегда друг друга оскорбляли — а это, как мне кажется, еще хуже физического насилия. В общем, примерно через год после смерти матери мы узнали от ее родственников в Англии, что Дон слег с тяжелой болезнью. Несмотря на то что они всё еще не разговаривали, Шерон нашла ему жилье поблизости. Потом мне позвонил Дэвид, брат Шерон. «У меня плохие новости, — сказал он. — У Дона болезнь Альцгеймера».

Я не мог не рассказать про это Шерон.

Сначала она только отмахнулась и ответила, что и так поддерживает его финансово. Но я сказал ей: «Слушай, не знаю, какие у тебя на самом деле чувства к отцу, но я тебе настоятельно советую, если есть, что ему сказать, даже если тебе хочется просто назвать его козлом, сделай это сейчас. Потому что с каждым днем он будет угасать».

Дело в том, что я никогда не верил во вражду. Не поймите меня неправильно: бывало, я сам злился на людей. Я очень злился, например, на Патрика Мехена или на того адвоката, который пытался выставить мне счет за выпивку, или на Боба Дэйсли. Но я не испытываю к ним ненависти и не желаю ничего плохого. Я считаю, что ненависть — бесполезная трата времени и сил. Что ты получаешь в итоге? Ничего. Я не строю из себя какого-то архангела Гавриила. Просто думаю, если на кого-то злишься — обзови его уродом, а потом забудь об этом и живи дальше. Нам не так долго жить на этой земле.

В общем, Шерон наконец решила увидеться с отцом, и он снова вернулся в нашу жизнь и даже попал в пару эпизодов «Семейки». Я был этому рад — несмотря на то, что он всю жизнь называл меня Овощем. Потом, когда Шерон решила, что нам стоит снова произнести свои свадебные клятвы, — она тогда еще проходила химиотерапию — мы пригласили Дона на церемонию в канун Нового года в отель в Беверли-хиллз. Мы провели ее в еврейском стиле — с небольшим балдахином, битьем бокалов и всем прочим.

В тот вечер многие подходили ко мне и спрашивали: «Как вам с Шерон удается так долго оставаться вместе?» А я отвечал так же, как отвечу сейчас: я постоянно говорю жене, что люблю ее; я постоянно приглашаю ее на ужин в ресторан; я постоянно удивляю ее небольшими подарками. К сожалению, тогда я еще постоянно пил и принимал наркотики, так что церемония прошла почти так же, как и сама наша свадьба: я накидался в дрова и заснул в коридоре.

Дон Арден, которого я знал с начала семидесятых, исчез. Свет горел, но никого не было дома. Это ужасная смерть. Насмотревшись на то, во что Альцгеймер превратил моего тестя, я бы не пожелал этой болезни и гребаному злейшему врагу. Несмотря на всё то, что произошло между нами за многие годы — даже несмотря на то, какую роль он сыграл в деле с Бобом Дэйсли, — мне было искренне жаль Дона в последние годы.

В конце концов мы поместили его в хоспис.

Помню, что в ушах у него постоянно образовывались серные пробки, и, когда мы его навещали, я капал ему ушные капли. Не знаю, почему я решил, что должен это делать — просто я это делал. Думаю, это как-то связано с огромной жалостью, которую я к нему испытывал. Такой злой, могущественный, страшный человек превратился в ребенка.

♦ ♦ ♦

— Папа, — сказал однажды Джек. — Как ты думаешь, когда тебя показывают по телику, люди смеются с тобой или над тобой?

Вопрос, очевидно, беспокоил его уже давно.

— Знаешь, что, — сказал я ему. — Пока они смеются, мне всё равно.

— Но почему, пап? Тебе нравится быть клоуном?

— Потому что я всегда умел смеяться над собой, Джек. Смех помогал мне жить все эти годы.

И это правда. Меня не так сложно разозлить — хотя, чем я старше, тем больше думаю — к черту всё. Однажды всё равно всё получится. Но смех так часто спасал мне жизнь, что я сбился со счета. И началось это задолго до «Семейки Осборнов». В Black Sabbath я уже был клоуном. Я всегда смешил остальных.

Но мне стало жаль Джека.