Оззи. Автобиография без цензуры

Так вот, мы записали «Changes», одну из моих любимых песен всех времен, слегка изменив слова, чтобы они подходили для отца и дочери. Получилось так здорово, что я подумал, что, возможно, мы записали рождественский хит. Потом в декабре полетели обратно в Англию, чтобы его продвигать. К тому времени я уже не пил — по распоряжению доктора Роппера, — но всё равно баловался всевозможными таблетками. Нельзя просто взять и перестать за один день быть наркоманом. Каждый день у меня был похож на русскую рулетку. В то время я сидел на хлоралгидрате, который является старейшим снотворным в мире. Но всё равно это значительный прогресс по сравнению с тем немыслимым количеством наркотиков, которое я принимал всего несколько месяцев назад, и мы с Келли без проблем приняли участие в программе «Top of the Pops». Потом я поехал со своим помощником Тони на выходные в Уэлдерс Хаус.

Съемочная команда «MTV» была уже там, потому что к тому времени наша повседневная жизнь в доме всем наскучила, и телевизионщики отчаянно искали новый материал. Но снимать было особо нечего. У меня был мощный квадроцикл «Ямаха Банши 350сс» — этакий снаряд на колесах, — и я часами гонял на нем по полям. Большую часть выходных я занимался только этим. И в понедельник утром, 8 декабря — когда песня «Changes» поступила в продажу, — я рассекал на нем как всегда.

Думаю, к этому моменту съемочная команда немного разочаровалась. Они даже выключили камеры. Помню, как слез с квадроцикла, чтобы открыть ворота, потом закрыл их, когда все прошли, опять залез на квадроцикл, понесся по грязной дороге, а потом ударил по тормозам, когда спускался по крутому склону. Но беда в том, что у квадроцикла нет ручки газа, как у мотоцикла. Только рычажок, который нажимаешь вперед-назад и едешь быстрее или медленнее. И очень легко нажать на него случайно, пока пытаешься удержать квадроцикл, особенно когда он держится неустойчиво. Именно это и произошло, когда я доехал до низа берега: передние колеса попали в выбоину, моя правая рука соскользнула с ручки и нажала на рычажок, мотор взревел как безумный, квадроцикл вылетел из-под меня и перевернулся в воздухе, а меня сбросил на траву. Примерно миллионную долю секунды я думал, что всё не так уж плохо.

А потом сам квадроцикл всеми четырьмя колесами рухнул на меня.

Хрусть.

Когда я открыл глаза, у меня в легких было полно крови, а шея сломана — так потом сказали мне врачи.

«Ясно, теперь я точно помру», — подумал я.

♦ ♦ ♦

Верьте или не верьте, но во всем этом виноваты нацисты. Та выбоина в земле была небольшой воронкой от немецкой авиабомбы, которую сбросили во время войны. Тогда я этого не знал, но, оказывается, вокруг Уэлдерс Хауса их полно. Немецкие летчики приссывали долетать до крупных городов, где их могли сбить, и сбрасывали бомбы на Бакингемшир, докладывали о выполнении задания и сваливали домой.

Следующие две недели жизни я почти не помню. Первые несколько часов я всё время то приходил в сознание, то снова отключался. У меня есть смутное воспоминание о Сэме, моем охраннике, который поднял меня, положил к себе на квадроцикл и повез через поле. Потом я помню какие-то проблески сознания о машине «Скорой помощи» и о куче докторов.

— Как вы доставили его в скорую? — спросил один из них.

— Положили его на квадроцикл, — ответил голос, который я не узнал.

— Его могло парализовать! Господи Боже, у него же шея сломана. Ему крупно повезет, если он снова сможет ходить.

— Но как нам надо было вывезти его из леса?

— За ним уже вылетел вертолет.

— Мы этого не знали

.

— Ну, ясно.

А дальше всё как в тумане.

Как оказалось, последнее, что я сделал перед тем, как потерять сознание, — это потянул врача за рукав и прошептал ему на ухо: «Что бы вы ни делали — не испортите мне татуировку».

Шерон была в Лос-Анджелесе, поэтому Тони позвонил ей и дал трубку главному врачу. Он всё рассказал, и они договорились, что меня отправят в хирургию.

Ранен я был очень серьезно. Кроме шеи, сломал еще восемь ребер и проколол легкие, поэтому в них заливалась кровь. А еще сломалась ключица, перерезав при этом главную артерию на руке, поэтому в нее не поступала кровь. Какое-то время врачи думали, что им придется отрезать руку совсем. После операции меня ввели в искусственную кому, потому что только так мой организм мог перенести боль. Если бы я тогда окочурился, то такой конец был бы мне как раз под стать: я ведь всю жизнь пытался войти в такую «искусственную кому». Меня продержали в ней восемь дней. Потом начали медленно приводить обратно в сознание. Еще шесть дней ушло на то, чтобы я полностью очнулся. И всё это время мне снился самый что ни на есть гребаный безумный сон. Он был таким ярким и правдоподобным, что больше напоминал галлюцинацию. Могу сказать только, что медики накачали меня какой-то первоклассной наркотой, потому что я до сих пор помню этот сон в мельчайших деталях, как будто это произошло вчера.