Оззи. Автобиография без цензуры

Следующее, что я помню — как выхожу из дома в резиновых сапогах — тапочки я не нашел — и иду в направлении паба. По пути пытаюсь затянуть пояс на халате — не хочу светить болтающимися яйцами прохожим фермерам, особенно тому бородатому психу-трансвеститу, что жил по соседству.

Когда я дошел до ворот внизу улицы, то вдруг передумал. «Знаешь что? — сказал я себе. — Я покормлю этих кур. Черт с ними. Если это делает ее счастливой, я это сделаю». Развернулся и побрел обратно к дому. Но теперь мне захотелось пить, поэтому я дошел до припаркованного «Рендж Ровера», распахнул дверь и добрался до бардачка, где лежала бутылка скотча — на всякий случай.

Сделал глоток. А-а-ах. Так-то лучше! Рыгнул.

Пошел в сад… Но потом снова передумал. «К черту этих кур!» — подумал я. — Эти маленькие ублюдки не снесли мне ни одного яйца! К черту их! К черту их всех!»

Сделал глоток. А-а-ах. Рыгнул. Затянулся сигаретой.

Потом вспомнил, что еще не докурил ту, которую уже держал во рту, и бросил ее Тельме на овощную грядку. Снова передумал и на этот раз отправился к сараю.

Я распахнул дверь, постоял и посмотрел на свою полуавтоматическую «Бенелли» на стойке. Взял, открыл посмотреть, заряжена ли она, — заряжена — и набил себе карманы халата патронами. Потом дотянулся до верхней полки, достал канистру бензина, которую садовник держал для газонокосилки, на которой я смеха ради часто ездил в паб (мне ее прислали из офиса Патрика Мехена, хотя я и просил их купить комбайн).

Так вот, с канистрой в одной руке и ружьем в другой, а еще с бутылкой скотча под мышкой и сигаретой в зубах, я, шатаясь, побрел в сад к курятнику. Солнце уже садилось, и всё небо стало красно-оранжевым. В голове у меня всё крутились слова Тельмы: «Джон, покорми кур. Джон, ты покормил кур?»

А потом слова нашего бухгалтера: «Ребята, это серьезно. Это счет из налоговой на миллион долларов».

И слова Гизера: «Мы назовем альбом «Technical Ecstasy». Нам нужно найти новый стиль… Мы не можем вечно заниматься этой черномагической херней».

Они всё звучали и звучали. Снова и снова.

«Джон, покорми кур». «Парни, это серьезно».

«Мы назовем альбом «Technical Ecstasy». «Джон, ты покормил кур?»

«Налоговый счет на миллион долларов». «Джон, покорми кур!». «Нам нужно найти новый стиль». «Это серьезно».

«Мы не можем вечно заниматься этой черномагической херней».

А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!

Я дошел до курятника, положил ружье и канистру, встал на колени у таблички «Концлагерь 14» и посмотрел внутрь. Куры кудахтали и щелкали своими клювиками.

«Кто-нибудь снес яйца? — спросил я, как будто не знал ответ на этот гребаный вопрос. — Я так и думал. Очень плохо».

Потом я взял винтовку. Снял с предохранителя.

Прицелился.

Щелк-щелк.

Ба-бах!

Прицелился.

По-о-о-о-о!

Ба-бах!

Прицелился.

По-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о!

БА-БАХ!

Выстрелы были чертовски оглушительные и отдавались эхом в полях на несколько километров вокруг. С каждым выстрелом белая вспышка освещала курятник и сад, а затем разлеталось облако порохового дыма. Я почувствовал себя намного лучше.

Намного, намного лучше. Сделал глоток. А-а-ах. Рыгнул.

Куры — те, которые еще не встретились с создателем, — сходили с ума.

Я подождал, когда рассеется дым. Прицелился.

Щелк-щелк.

Ба-бах!

Прицелился.

По-о-о-о-о!

Ба-бах!

Прицелился.

По-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о!

БА-БАХ!

Когда я закончил, весь курятник был в крови, перьях и куриных головах. Выглядело это так, будто кто-то вывалил на меня ведро куриных потрохов, а потом высыпал содержимое перьевой подушки. Халат был испорчен. Но чувствовал я себя чертовски сказочно, как будто только что сбросил с плеч трехтонную наковальню. Я положил ружье, взял канистру и облил из нее то, что осталось от кур. Прикурил сигарету, как следует затянулся, отошел назад и бросил в курятник.

Вжу-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-ух!

Всюду пламя.

Потом достал из кармана оставшиеся патроны и начал бросать их в огонь.

Ба-бах!

Ба-бах!

Бах-бах-бах!

«Хе-хе-хе», — сказал я.

Вдруг сзади меня что-то зашевелилось.

От испуга я чуть не упал на ружье и не прострелил себе орехи. Обернувшись, увидел, как от меня удирает цыпленок. Ах ты, маленький ублюдок! Я услышал, как сам же закричал странным, психопатическим голосом: «И-и-и-и-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!» — а потом, не раздумывая, бросился в погоню. Я не знал, какого хрена со мной не так или почему я делаю то, что делаю. Всё, что я знал, — мной овладела безумная неконтролируемая ярость в отношении всего куриного рода. Убей курицу! Убей курицу! Убей курицу!

Но поверьте: поймать цыпленка чертовски непросто, особенно когда уже темнеет, а ты сутки не спал, надрался бухлом и коксом, и на тебе халат и резиновые сапоги.