Оззи. Автобиография без цензуры

В больнице в Нью-Йорке меня положили на операционный стол и вытаскивали из меня все стекло, что только можно было вытащить. Потом что-то вкололи, чтобы снять воспаление. Помню, как попал в белую комнату с белыми стенами, где все ходили в белой одежде, и подумал: черт, я же в морге. Потом услышал, как у кровати кто-то шикает.

Пс-с-с, пс-с-с.

Я посмотрел вниз, а там какой-то парнишка держит ручку и альбом Bark at the Moon.

– Вы мне не подпишете? – спросил он.

– Отвали, – ответил я. – Я умер.

К концу турне мы все были еще живы, но мое предсказание о том, что кто-то умрет, всё равно сбылось. Это произошло, когда Винс Нил вернулся домой в Редондо-Бич в Лос-Анджелесе и нажрался с барабанщиком из Hanoi Rocks. В какой-то момент они пошли за выпивкой и решили доехать до местного алкогольного магазина на машине Винса – очень низкой и ужасно быстрой красной «Де Томазо Пантере». Винс был настолько пьян, что врезался прямо в лоб встречной машине. Парень из Hanoi Rocks умер еще до того, как его довезли до больницы.

После турне я почти не виделся с ребятами из Mötley Crüe, но мы много общались с Томми. Помню, как много лет спустя мы ходили к нему в гости с моим сыном Джеком, которому тогда было около тринадцати.

– Ого, чувак, заходи, – сказал Томми, когда я позвонил в дверь. – Поверить не могу. Оззи Осборн в моем доме.

Там были и другие гости, и когда Томми показал нам всем дом, то сказал: «Эй, чуваки, зацените». Он ввел код на клавиатуре на стене, открылась потайная дверь, а с другой стороны оказалась комната для сексуальных игр, где с потолка свисала какая-то суровая упряжка. Смысл в том, что ты приводишь телку, пристегиваешь к этой штуке, а потом трахаешь до потери сознания.

«Чем тебя не устраивает обычная постель?» – спросил я Томми. Потом оглянулся и понял, что Джек зашел в комнату вместе с остальными. И стоит, выпучив глаза. Мне было так неловко, что я не знал, куда, черт побери, смотреть.

Больше я его в гости к Томми не брал.

К окончанию тура «Bark at the Moon» наши с Шерон ссоры достигли апогея. Отчасти они происходили из-за давления, которое оказывает слава. Я хочу сказать – не поймите неправильно, я не жалуюсь, – мои первые три альбома разошлись десятимиллионными тиражами в одной только Америке, что превзошло все самые смелые ожидания. Но, когда продаешь столько альбомов, то больше ничем нормальным заниматься не можешь, потому что приходится реагировать на шумиху, которую люди создают вокруг тебя. Помню одну ночь, когда мы с Шерон остановились в «Holiday Inn». Было, может, три или четыре часа ночи, и мы были в постели. В дверь постучали, я встал, открыл, и какие-то ребята в комбинезонах, прочесав мимо меня, вперлись в комнату.

Шерон, увидев их, воскликнула: «Вы вообще, мать вашу, кто? Какого хрена вы делаете в нашей комнате?»

А они: «О, нам просто интересно посмотреть, как вы живете».

Шерон что-то в них бросила, и они прочесали мимо меня обратно на выход.

Ребята просто хотели зайти посмотреть. Вот и всё. После этого мы больше не останавливались в дешевых отелях.

Я хочу сказать, что обычно рад пообщаться с поклонниками, но не когда мы с женой спим в четыре часа ночи.

Или когда я ем. Меня просто бесит, если люди подходят к нам с Шерон в ресторане. Для меня это табу. Хуже всего, когда они говорят: «Эй, ты похож на какую-то знаменитость! Можешь дать автограф?»

– Вот что я скажу, – говорю я им, – почему бы вам не пойти и не узнать, кто я такой, а потом вернуться, и тогда я дам вам автограф.

Но известность – не худшее, что мешало нашей жизни с Шерон. Мое ужасное пьянство привело к тому, что мне вообще ничего нельзя было доверить. Например, когда мы были на концерте в Германии, я отправился на экскурсию в концентрационный лагерь Дахау, и меня попросили уйти, потому что я напился и вел себя отвратительно. Вероятно, я единственный человек в истории, которого выгнали из этого гребаного места.

Мог я по пьяни и набить себе новые татуировки, что просто вгоняло Шерон в ярость. В конце концов, она сказала: «Оззи, если ты сделаешь еще одну татуировку, я подвешу тебя за яйца». В тот вечер я пошел гулять и набил себе на правой ладони слово «спасибо». Тогда мне это казалось блестящей идеей. Сколько раз за всю жизнь приходится говорить людям спасибо? Наверное, десятки тысяч. Зато теперь я мог просто брать и поднимать правую руку. Но Шерон инновацию не оценила. Когда на следующее утро она заметила татуировку – я старался держать руку под столом, но жена попросила передать соль, – и сразу отвезла меня к пластическому хирургу, чтобы тот ее свел. Но врач сказал, что ему придется отрезать мне полруки, чтобы ее свести, и татуировка осталась.

Когда мы выходили от врача, Шерон поблагодарила его за потраченное время.

А я просто поднял правую ладонь.