Палач и Дрозд

– П-пожалуйста, д-дружище, н-не т-т-трогай меня, – хнычет тот.

Из глаз у него катятся крупные слезы. Я швыряю галстук на дорогу и хватаю парня за шкирку обеими руками.

От ярости жжет горло. Я сглатываю густую желчь.

– Рассказывай, что делал за стенкой!

Фрэнсис испуганно озирается – возможно, ищет Слоан в надежде, что та заступится за него.

– Я-я не хотел ее т-трогать, – бормочет он, уставившись на меня. – Т-только см-мотрел.

Его страх как наркотик: пропитывает каждую клеточку моего тела и сладко течет по венам. Губы сами собой складываются в ухмылку. Фрэнсис дергается. Я перехватываю парня удобнее и сдавливаю ему горло.

– Два момента. Во-первых, я ни хрена тебе не верю. Я думаю, ты подсматривал за ней, а потом собирался убить. Как и других до нее. Так ведь?

– Н-нет, что ты…

– А во‑вторых… и это самое важное, так что слушай меня, сука, внимательно. – Я поднимаю трясущегося Фрэнсиса с асфальта, чтобы его ухо оказалось наравне с моими губами. – Женщина, за которой ты подсматривал…

Я сильнее сдавливаю пальцы на горле. Фрэнсис отчаянно кивает.

– Она МОЯ.

Кажется, он о чем-то умоляет, но я не слышу. Никакие слова его не спасут.

Я швыряю Фрэнсиса на землю и, точно обезумев, начинаю избивать.

Первый удар приходится в челюсть. Следующий – в висок. Я мерно работаю кулаками. Челюсть. Висок. Челюсть. Висок. Один раз промахиваюсь и попадаю по носу, тот приятно хрустит. Парень истошно воет. Кровь из ноздрей брызжет мне на костяшки. Следом с треском ломается челюсть. Осколки зубов кусками фарфора вылетают на дорогу. В памяти всплывают нехорошие воспоминания. Я отгоняю их, стискиваю зубы и бью сильнее.

Пахнет кровью, мочой и асфальтом. Булькают сдавленные вдохи. Кулаки скользят по разодранной плоти. В голове плавают мысли о том, что этот тип подсматривал за Слоан. За моей Слоан.

Я колочу изо всех сил, не замечая, что он бьется в конвульсиях.

Что он захлебывается собственной кровью.

Что он умирает.

Я молочу по куску изувеченной плоти, пока есть силы. Наконец, шумно переведя дыхание, упираюсь рукой в теплый асфальт и смотрю на разбитые костяшки, где с каждым ударом сердца пульсирует боль. Приятное ощущение. Не потому что я ее заслуживаю, а потому что воздал грешнику по заслугам. Убил его голыми руками. Причем смерть его была не из легких.

В груди, однако, шевелится тревога.

– Слоан, – зову я девушку.

В ответ – тишина.

– Слоан.

Она не отзывается.

Вот черт!

Черт, черт, черт!

Сердце захлестывает новой волной адреналина. Я всматриваюсь в окружающую меня темноту. Азарт после убийства сходит на нет, сменившись паникой.

Я ее напугал.

Скорее всего, Слоан убежала обратно в отель, покидала вещи в сумку и села в машину. Сейчас, визжа шинами, она пронесется мимо, и я больше никогда ее не увижу.

Ее можно понять.

Мы оба – те еще твари.

Разные по духу чудовища, которые моими стараниями оказались на одной территории.

Слоан расчетлива и методична. Она выжидает, долго плетет паутину и подстерегает добычу. Мне тоже нравится разыгрывать сценки и обставлять декорации, но на сей раз я устроил настоящую бойню. Дал волю своей дикой натуре.

Может, оно и к лучшему, если Слоан будет обходить меня стороной, однако в груди жжет, как от раскаленной иглы, воткнутой между ребрами в самую глубь сердца. Не думал, что там осталось место тоске и боли, но отчего-то хочется выть волком.

Я провожу липкой рукой по волосам и роняю плечи.

– Твою мать, Роуэн, какой же ты псих…

Глаза сами собой открываются.

– Слоан…

– Я здесь.

Я вскидываю голову. Девушка выходит из тени.

Я со свистом вдыхаю, как после глубокого погружения в воду, когда есть риск остаться на дне. В грудь попадает воздух, и мигом становится легче.

Не двигаясь с места, гляжу, как неуверенно приближается Слоан. Ее силуэт – темное пятно на фоне тусклого света, льющегося из разбитой машины; на горле до сих пор чернеют кровавые отпечатки моих пальцев. Она разглядывает меня, жадно отмечая каждую деталь: от пленки пота на лице до распухших костяшек. Подойдя ближе, Слоан бросает взгляд в сторону остывающего на дороге тела.

– М-да…

Между бровей у нее проступает хмурая складка.

Хочется обнять ее и почувствовать чужое тепло, но я сдерживаюсь и жду.

– Как с картины Пикассо сошел, – продолжает она, кивая на изуродованный труп и широким взмахом, словно птица крылом, указывая на него рукой. – Глаза в одной стороне, нос – в другой. Ты прямо-таки художник, Палач. Мастер эпохи кубизма.

Я не отвечаю. Не знаю, что сказать. Может, из-за нарастающей физической боли. А может, из-за иссякающего адреналина. Впрочем, причина, наверное, в Слоан: я до сих пор чувствую тоску от ее потери и радость, что она вернулась.

Слоан одаривает меня чуть заметной кривой ухмылкой и смотрит в глаза: долго и пристально. Улыбка пропадает. Тихо, почти шепотом, девушка спрашивает:

– Язык проглотил, красавчик? Вот уж не думала дожить до этого дня.

Из моего рта срывается выдох. Капля пота падает с волос и слезой катится по щеке.

– Ты в порядке?

Слоан тихо смеется, и на щеке у нее проступает ямочка.

– Конечно. Что со мной могло случиться?