Палач и Дрозд

Из коридора доносятся шаги, потом в доме становится тихо.

Она по-прежнему может уехать. Послать меня к черту и сесть в машину. Сделать так, чтобы я никогда ее не нашел.

Следующие три дня эта мысль не покидает мою голову, однако Слоан раз за разом меня удивляет.

<p>Под стеклом</p>

Слоан

Знаешь, чем я занимался с утра?

И?

Рисовал глазурью на штруделе.

С ума сойти. Великий подвиг!

И кстати. На штруделе? Не на том случайно, который продается в магазине для подростков, испытывающих нужду в огромном количестве сахара, чтобы успешно функционировать в первой половине дня? Я-то думала, ты взрослый.

Взрослый, но все равно люблю слоеное тесто и ванильную глазурь, потому что ею можно написать слово «ПОБЕДИТЕЛЬ» поверх пирога.

Я 100 % тебя ненавижу.

Я 100 % уверен, что однажды ты в меня влюбишься.

Прошло шесть месяцев.

Шесть месяцев с момента нашей последней встречи. Шесть месяцев мы переписываемся каждый день. Шесть месяцев Роуэн рассказывает о том, как празднует свою победу. Шесть месяцев засыпает меня мемами, шутками, картинками, иногда звонит, чтобы поздороваться. Я с нетерпением жду от него сообщений. Он словно согревает меня изнутри, освещая самые темные уголочки души.

Каждую ночь, стоит закрыть глаза, я вижу его перед собой в лунном свете посреди дороги: он стоит на колене, словно готовясь принести клятву. Рыцарь, облаченный в серебро и тени.

«Я думаю, ты подсматривал за ней, а потом собирался убить», – сказал он тогда Фрэнсису, который молил о пощаде и хватал его за руки. Роуэн добавил что-то еще, но я не расслышала, что именно: последнюю фразу он произнес шепотом перед тем, как выпустить на волю своего демона. Высвободить ярость, тлеющую в душе. Сбросить маску, за которой обычно прячется.

– Он чуть ли не в фарш его перемолол, – говорю я Ларк, в очередной раз перечитав недавнюю переписку и отложив телефон в сторону.

Ставлю на диван миску с попкорном, беру на руки как всегда недовольного Уинстона и сажаю кота на колени. С Ларк мы тоже не виделись несколько месяцев. По своему обыкновению она укатила в очередное турне с какой-то инди-группой и теперь мотается из одного городка в другой, выступая в хипстерских барах. Такая жизнь ей ужасно нравится. Подруга едва ли не светится от радости.

– Зрелищно хоть было? – спрашивает Ларк, собирая светлые волосы в пучок на макушке. Почему-то у нее он всегда получается лохматым. – Судя по твоему рассказу, очень!

– Пожалуй, да. И все же в какой-то момент мне стало не по себе. Я привыкла все контролировать. А тут – чистейшая ярость. Полное отсутствие контроля.

Я гляжу на лежащий под ногами вязаный плед: тетушка Ларк подарила мне его в год выпуска. Ее семья приняла меня как родную, проявила невиданную прежде любовь и заботу, на которые я не знаю, чем ответить. Я просовываю пальцы в дырочки между петлями, а когда снова поднимаю голову, то натыкаюсь на пристальный взгляд подруги.

– Я чуть было не сбежала, – признаюсь.

Ларк щурится:

– И тебе стыдно за такие мысли?

– Да.

– Почему?

– Он бы меня не бросил, сложись иначе.

– Но ты осталась.

Я киваю.

– Почему?

В груди становится тесно, когда я вспоминаю, как Роуэн, уронив плечи, звал меня по имени: словно умолял вернуться. Сердце неприятно екает.

– Он выглядел таким… уязвимым. Хотя только что убил человека. Я не могла бросить его одного.

Ларк дергает губами, словно сдерживая улыбку.

– Понятно. Значит, ты осталась. У тебя появился еще один друг.

– Заткнись!

– Может, даже будущий поклонник.

Я недоверчиво ухмыляюсь.

– Ага, конечно.

– Или родственная душа.

– Ты – моя родственная душа.

– Тогда лучший друг. Со всеми положенными привилегиями.

– Хватит!

– Все ясно, – снова говорит Ларк. Сверкнув глазами, она садится прямо, изящно вскидывает руку, откашливается и начинает петь: «Волшебный мир… Чудес немало встретишь ты… Любовь способна на любое чудо».

– Ты смешала «Аладдина» с «Дневником памяти». У тебя прекрасный голос, Ларк Монтегю, но тексты просто ужасные.

Ларк хохочет и откидывается на спинку дивана. На экране телевизора мелькают кадры из «Константина» – фильма, который мы включаем всякий раз, когда хотим успокоить нервы. Мы молча наблюдаем за тем, как Киану Ривз ловит паука стаканом.

– Вот бы мне такого мужчину, – вздыхает Ларк, указывая пальцем на экран. – Грозного, молчаливого и угрюмого… Обожаю!

– Ты повторяешь это всякий раз, когда мы включаем фильм.