Память и забвение руин

В «Путешествие на Восток» […] Корбюзье отправился пылким ницшеанцем. И Акрополь увидел и описал сквозь призму идей и образов Фридриха Ницше. Акрополь и Парфенон представлены Корбюзье как чужеродные захватчики, овладевшие враждебным им ландшафтом. Их господство описывается как непрерывная кровавая борьба, оставляющая на теле ландшафта раны («гора Пендели… с развороченной мраморной раной на склоне»). При этом «Акрополь с храмами на его вершине» – единственное ценное в окружающем ландшафте – «жемчужина», составляющая смысл существования «раковины», без жемчужины теряющей ценность и значение. Они властвуют над изнасилованным (sic! – В. Д.) окружением именно так, как мечтал Ницше101, —

говорит Завадовский, приводя в подтверждение своих слов следующую цитату из «Сумерек идолов»:

В архитектурном произведении должна воплощаться гордость, победа над тяжестью, воля к власти; архитектура есть нечто вроде красноречия власти в формах, то убеждающего, даже льстящего, то исключительно повелевающего. Высшее чувство власти и уверенности выражается в том, что имеет великий стиль. Власть, которой уже не нужны доказательства; которая пренебрегает тем, чтобы нравиться; которая с трудом отвечает; которая не чувствует вокруг себя ни одного свидетеля; которая живет без сознания того, что существует противоречие ей, которая отдыхает в себе, фаталистичная102.

Неужели не странно, попробую я спросить с высоты трагического опыта ХX века, что кто-то мог искренне вдохновляться этими словами? Мы-то знаем, что бесстыдство власти порождает не «соборы вечные Софии и Петра», а Дворец Советов и проекты Альберта Шпеера. Это было позволительно не понимать в 1911 году, но не в 1965‐м, когда Ле Корбюзье готовил к печати окончательный вариант своей книги. Поскольку на эти вопросы у меня нет готового ответа, я воздержусь от предположений о том, каковы были этические принципы великого модерниста, и вернусь к анализу текста.

Рассуждая об Акрополе, Ле Корбюзье безудержно модернизирует, однако степень корректности его описания древнегреческой архитектуры не должна нас волновать. Важно, что высказанные им положения позволяют увидеть в новом свете ту традицию, от которой Ле Корбюзье отталкивается.

Напомню очевидное. До пришествия архитектурного модернизма естественность архитектуры считалась безусловной ценностью. Варианты этой естественности – будь то связь с традицией, с разумом, с природой или прямая боговдохновенность – опираются на самые общие представления о миметическом характере искусства. Если многие авторы XVIII века, будучи движимы неким наивным рационализмом, пытались вывести формы архитектуры из природных форм103, то в предыдущие эпохи эта расширительная концепция мимесиса доходила до отрицания непреодолимой границы между естественным и искусственным, природным и рукотворным. «Природа создала один Мир, а Искусство другой, – писал английский писатель-эрудит Томас Браун в своем трактате Religio Medici (1643). – Говоря кратко, все вещи искусственны, так как природа есть искусство Бога»104. Или, как выразился Марсилио Фичино в «Платоновской теологии», природа есть «искусство, изнутри приводящее материю в надлежащее состояние, как если бы внутри дерева имелся бы и плотник»105.