Парадокс добродетели. Странная история взаимоотношений нравственности и насилия в эволюции человека

Понимание, что война – это продукт эволюции и что даже сегодня ей способствуют адаптивные черты нашей психологии, не означает, что война неизбежна. Однако оно означает, что человечество как вид опасно. Мы должны помнить, что человек склонен к позитивным иллюзиям при оценке выгод войны. А значит, мы всегда будем нуждаться в мощных институтах, отслеживающих возникновение милитаристских идеологий, распространение излишне оптимистичного пацифизма и случаи злоупотребления властью.

Глава 13. Утраченный парадокс

Руссоисты считают, что человек – от природы миролюбивый вид, развращенный обществом. Последователи гоббсовской школы утверждают, что человек – от природы жестокий вид, облагороженный обществом. Оба взгляда по-своему верны. Однако утверждение, что мы одновременно и “миролюбивы от природы”, и “жестоки от природы”, может показаться противоречивым. Эта двойственность и составляет основу парадокса, которому посвящена моя книга.

Парадокс можно разрешить, признав, что человек по своей природе – химера. В классической мифологии Химера была существом с телом козы и головой льва. Химера – не коза и не лев: она одновременно и то и другое. Главная мысль этой книги состоит в том, что в отношении агрессии человек одновременно и коза, и лев. Нам свойственна низкая предрасположенность к реактивной агрессии и высокая предрасположенность к проактивной агрессии. Такая разгадка парадокса признает частичную правоту и руссоистов, и гоббсовцев. Она также поднимает два вопроса, которые мы обсуждали выше: как появилось такое необычное сочетание и как знание об этом поможет нам лучше понять самих себя?¹

Начнем с первого вопроса: какие эволюционные стимулы определили развитие человеческой агрессии в двух противоположных направлениях: к снижению реактивной агрессии, с одной стороны, и к повышению проактивной агрессии – с другой.

На примере разных животных мы видим, что высокая склонность к коалиционной проактивной агрессии обычно ассоциирована со столь же высокой склонностью к реактивной агрессии. Из всех приматов шимпанзе чаще всех используют проактивную агрессию для убийства взрослых особей, и одновременно у них наблюдается высокая частота реактивной внутригрупповой агрессии. Из всех хищных волки чаще всего убивают других особей во время эпизодов проактивной агрессии. И хотя внутригрупповые отношения и волков, и шимпанзе в целом отличаются доброжелательностью и высоким уровнем кооперации, они все же не так миролюбивы, как собаки. Львы и пятнистые гиены в этом плане похожи на волков. У всех этих видов проактивная и реактивная агрессия наблюдается на одинаково высоком уровне².

У людей, однако, все иначе. В процессе эволюции человека реактивная агрессия снизилась, а проактивная осталась на высоком уровне. Как показывают приведенные в этой книге данные, наша склонность к реактивной агрессии уменьшилась в результате самоодомашнивания, которое началось как минимум 200 тысяч лет назад – а возможно, и раньше, в самом начале становления Homo sapiens чуть больше 300 тысяч лет назад. Ключевым фактором стало появление речи: она позволяла бета-самцам объединяться для убийства терроризировавших их альфа-самцов. Благодаря речи подчиненные особи могли согласовывать планы и убивать надежно и безопасно, не вступая в потенциально рискованные конфронтации; примерно то же происходит и в небольших сообществах нашего времени. Неожиданным следствием такого устранения тиранов стал генетический отбор против склонности к реактивной агрессии. Отбор против черт характера, располагающих к доминированию, привел к тому, что отношения между самцами впервые в эволюции стали эгалитарными. На протяжении 12 тысяч поколений жизнь в человеческих сообществах становилась все спокойнее. Сегодня наш вид – хотя его и нельзя назвать полностью миролюбивым – соответствует представлениям руссоистов больше, чем когда-либо.

Блуменбах называл человека “самым одомашненным животным”, однако кто сказал, что одомашнивание человека завершено? Насколько более одомашненными мы станем, если этот процесс будет продолжаться в течение, скажем, еще 12 тысяч поколений, – вопрос открытый. Если реактивная агрессия будет ограничиваться достаточно сильно, за следующие 300 тысяч лет человек, возможно, станет таким же смирным, как вислоухие кролики в контактном зоопарке, сохраняющие спокойствие, даже когда их тискают толпы восторженных детей. И наоборот, если потенциальные тираны будут избегать наказания, процесс пойдет в обратную сторону. Связь между склонностью к реактивной агрессии и репродуктивным успехом всегда будет зависеть от распределения сил. Однако предсказать, как будет распределяться власть и как это повлияет на размножение, практически невозможно – а значит, нельзя предвидеть, как будут эволюционировать наши эмоции³.