Парадокс мудрости. Научное опровержение «старческого слабоумия». Революционный взгляд на мышление человека

Польза спорта интуитивно ясна. Несмотря на то что они не служат какой-либо особой практической цели, физические упражнения укрепляют тело, прививают дисциплину и делают нас более подготовленными к встрече с открытой системой возможных физических задач. Физические упражнения также укрепляют важные системы, необходимые для выживания, – сердечно-сосудистую и легочную. Итак, мы интуитивно и по привычке принимаем спорт как полезный компонент образа жизни, несмотря на отсутствие какой-либо специфической практической цели за ним. Истоки физических упражнений могут предшествовать появлению нашего вида. Можно утверждать, что предвестники атлетизма обнаруживаются в беспорядочной игре, обычной среди большинства млекопитающих[21]. Когда мой бульмастиф Брит испытывает предсказуемую вечернюю вспышку активности, бурно снуя по квартире, побуждая меня присоединиться к нему, или когда он пытается вовлечь меня в дружескую игру, перетягивание каната, я должен предположить, что такое поведение играет адаптивную роль в собачьей схеме вещей. В своей книге Миллер предполагает, что спортивные соревнования эволюционировали как физическая подготовка, рекламирующая себя перед противоположным полом. В ней также говорится о том, что спорт направляет мужские состязательные импульсы в несмертоносный, ненасильственный, ритуализированный конфликт. Это может быть частью эволюционной истории спорта, но едва ли полной историей его сегодняшней пользы. Не для каждого занятие спортом является состязательным. Поверьте мне, когда я убеждаю себя подняться в бассейн, находящийся в моем доме (только на один лестничный пролет выше моей квартиры, но это истинное испытание для моей силы воли), сексуальная самореклама или даже направление в нужное русло агрессивных импульсов являются последней вещью, о чем я думаю.

А как насчет искусства? Искусство также проникло в наши жизни, даже более того. Искусство пронизывает наши жизни так органично, что мы принимаем это как нечто данное, особо не интересуясь его функцией или истоками. Однако все попытки понять истоки и функцию искусства в человеческой цивилизации имели достаточно ограниченный успех и привели к менее чем неопровержимым размышлениям.

Утверждалось, что как наука искусство помогает нам понять мир, окружающий нас. Как общее утверждение это верно, но, с другой стороны, это, вероятно, верно и для любой деятельности человека, делая утверждение трюизмом, граничащим с банальностью, и таким образом ничего не объясняя. Как наука, искусство является в большой степени мозговым поиском или, по крайней мере, может им быть. Но в отличие от науки искусство помогает нам понять мир только очень косвенно. Насколько косвенно, становится очевидным, как только понимаешь, что истинные различия «верно/неверно» не могут быть применимы к творениям искусства. И в отличие от науки искусство не развивается в четко различимой, действующей по нарастающей прогрессии. (Некоторые люди будут оспаривать утверждение, что наука двадцать первого века более прогрессивная, чем наука девятнадцатого века, но можем ли мы говорить с равной убежденностью о том, что современное искусство является более прогрессивным, чем искусство эпохи Ренессанса, и что последнее является более прогрессивным, чем искусство Древней Греции?)

Были сделаны попытки найти источник искусства в религиозном обряде. Но даже если так было в прошлом (сам по себе трудный для доказательства вопрос), религиозные обоснования искусства было бы трудно согласовать со светской, даже богохульной поэзией Артюра Рембо (Arthur Rimbaud) и Уильяма Хенли (William Henley) или романов Салмана Рушди (Salman Rushdie). Великое искусство, однако! Кроме того, основываясь на предположении о религиозных истоках искусства, можно было бы предсказать его упадок в наши все более и более светские времена, но этого очевидно не происходит. Можно даже утверждать, что религиозные заповеди скорее подавляли искусство в те времена, чем стимулировали его. Запрет предметно-изобразительных образов в некоторых элементах иудаизма, христианства и ислама относится к рассматриваемому вопросу.

Предполагалось, что в отличие от науки искусство передает эмоции и что в этом заключается единственная функция искусства. Но рисунки М. С. Этчера (М. С. Escher) или гравюры и литографии Якова Агама (Yaacov Agam) едва ли являются эмоциональными; они кажутся полностью интеллектуальными, плодом церебрально построенных квазиматематических алгоритмов; фуги XVII века – олицетворение почти математической точности; аналитическая проза Умберто Эко (Umberto Есо) или ранняя экспериментальная поэзия XX века.