Паспорт человека мира. Путешествие сквозь 196 стран

Мы поехали к подножью гор, где пограничник попросил нас съехать на обочину к пункту проверки паспортов. Комната, полная сигарного дыма, была достаточно мрачной. Она была уставлена старыми деревянными столами, потрескавшимися кожаными креслами, на стенах висели две фотографии президента Гамаля Абделя Насера, две фотографии со строительства Асуанской дамбы и четыре фотографии офицеров. (В большинстве развитых стран паспортный контроль проводят специальные гражданские подразделения, но в Египте и во многих других арабских странах границы контролируют военные.) Офицеры были одеты в рубашки, и в душной комнате пот струился по их толстым рукам и лицам. Они были надменны и подозрительны. И совершенно не торопились домой.

После того как они поняли, что трое из нас – американцы, в течение часа они игнорировали нас и курили кубинские сигары. Потом начался допрос. Где мы были? Почему приехали в Объединенную Арабскую Республику (тогда так назывался союз Сирии и Египта)? Где мы будем ночевать? Сколько у нас с собой денег? Собираемся ли мы фотографировать палестинских беженцев? Где мы работаем? Где родились наши родители? Мы как-то связаны с американским правительством? Зачем нам большой трейлер? (И правда, зачем?) Мы когда-то еще были в Египте? А в Израиле? Мы собираемся в Израиль?

Меня это начало раздражать, но я понимал, что офицеры ждут, пока кто-нибудь из нас не взбесится. Когда несколько недель назад мы делали визы, мы заполняли все возможные анкеты и уже отвечали на бесконечные вопросы. Паспорта наши были в идеальном порядке, но офицеры хотели продолжать игру.

– Вот вы, кем вы работаете? – спросили меня.

– Я арт-директор, – ответил я, следуя легенде, которую мы всегда рассказывали в тех странах, в которые не пускали иностранных журналистов. Такая легенда отлично объясняла, зачем нам так много пленки и профессиональные камеры.

Потом они начали спрашивать о нашей вере. Мы все назвали разные христианские конфессии, и никто, кроме меня, не соврал. Я очень много читал о протестантской религии и даже выучил несколько молитв и всю теорию, но мои губы, конечно, все равно тряслись, когда я отвечал. Офицер пристально смотрел на мое лицо. В Северной Африке мой нос, темные глаза и оливковая кожа часто сходили за арабские. В таких случаях я обычно скромно кивал, поздравлял собеседника с его наблюдательностью и сообщал, что мой дорогой отец родился в такой-то арабской стране, обычно выбирая ту, с которой у нашей страны пребывания были дружественные отношения. Но в этот раз все не должно было быть так просто.

В Египте не различали израильтян и евреев, и нас предупреждали, что там требовали, чтобы туристы брали с собой рекомендательные письма из своих церквей. Я предполагал, что мне влегкую сочинит такое письмо какой-нибудь чиновник или священник, который захочет выступить против религиозной дискриминации, но мне все отказали.

Когда солдат спросил у меня, есть ли у меня такое письмо, Стив, чтобы его отвлечь, специально, с подозрительным видом, направился к двери.

– Ты! – закричал солдат на Стива. – Иди сюда. Покажи письмо.

Стив показал ему письмо.

– Куда вы направляетесь? – спросил он у Стива.

– Сначала в Александрию, затем в Каир, затем в Иорданию.

– В Иорданию? Каким образом?

Стив сказал ему, что мы собираемся поехать из Каира через Суэцкий канал, а потом – на Синайский полуостров.

– На Синай ехать запрещено. Никого не пускают. Там война. Не забывайте, что мы воюем с Израилем. Приезжайте снова в следующем году и сможете поехать в Иорданию. В следующем году не будет Израиля.

Наконец офицер неохотно проштамповал наши паспорта, и мы могли двигаться дальше – 20 метров до таможни.

Нам говорили, что египетская таможня сурова, но мы все равно были не готовы к тому, что нас ожидало. В залитой ярчайшим светом комнате за стойкой сидели четыре клерка и обыскивали багаж и людей. Они вытряхивали вещи из чемоданов на пол, развязывали узлы, открывали коробки, вскрывали упаковки с чаем и печеньем, открывали все крышки, искали двойное дно, проверяли все нашивки, искали в карманах, штанах и ботинках.

В маленькой комнате справа меняли иностранную валюту на египетские фунты по очень высокой официальной цене. Хотя на свободном рынке в Нью-Йорке и Бейруте десять американских долларов были равны восьми-девяти египетским фунтам, и примерно таков же был курс на черном рынке в Египте, правительство предлагало только четыре с половиной фунта, при этом въезд или выезд с большим количеством денег, чем было задекларировано, строго наказывался. Мы планировали удвоить египетский бюджет, обменяв доллары на черном рынке, но мы рисковали тем, что удвоим и срок пребывания в Египте – правда, за решеткой.

Перед офисом таможни на дороге, где мы припарковали автомобили, два офицера с фонариками обыскивали машины перед нами. Они проверяли дно, смотрели под ковриками, шарили за сиденьями, обыскали весь багажник, прутом пошерудили в баке и искали в подголовниках. В государстве со слабой валютой и скудным импортом контрабанда была очень выгодным делом.