Педагогические поэмы. «Флаги на башнях», «Марш 30 года», «ФД-1»

Потом Захаров посмотрел на бригадиров и увидел, что они задохнулись от неожиданного удара. Он замолчал и позволил Нестеренко издать первый звук:

– Лаг… Черт… Да не может быть!

Шесть дней колонисты не могли опомниться, а на седьмой день привезли палатки. Шесть дней и Захаров без улыбки не проходил по колонии, и все встречали его особенно приветливым салютом и огненными взглядами.

«Старики» хорошо знали, что в такие эпохи Захаров не прощает самого маленького проступка, такой уж у него характер: смеется, шутит, зубоскалит и в то же время рассыпает налево и налево наряды и аресты. Пояс плохо надет, ботинки не начищены до полного блеска, бумажку бросил в цветнике, закурил в здании – лучше не попадайся на глаза, влепит что нужно и еще радуется:

– Попался? Я тебя давно хочу взгреть, да никак поймать не могу.

И еще удивительно, что никто на него не обижается, со смехом отвечают:

– Есть один час ареста! – и продолжают с ним разговаривать, как ни в чем не бывало.

Палатки подарил тот самый военный с ромбом, которому так понравилась игра Вани Гальченко. Палатки были старенькие, выбракованные, пришлось даже заплаты положить кое-где, но… какие все-таки красивые палатки! Некоторые знатоки из четвертой бригады утверждали, что это палатки командирские, и им с удовольствием верили, другие, тоже из четвертой бригады, пытались утверждать, что это не палатки, а «шатры», но к такому утверждению все относились с сомнением.

Было намечено за парком красивое место для лагеря. Двадцать палаток решили ставить в одну линию, а какой бригаде на каком месте строиться, как всегда в колонии, должен был решить жребий. На столе у Торского лежат одиннадцать билетов, Торский предложил бригадирам подходить по порядку номеров и тянуть свое счастье. Клава Каширина попросила слова:

– Пятая и одиннадцатая бригады просят дать им крайние места.

– Это почему такое? Каждому крайнее место приятно.

– А чем для тебя приятно?

– Раз для вас приятно, значит, и для нас приятно.

– Девочкам нужны крайние места.

– Да почему?

– Нам неудобно между мальчишками.

Раздались недовольные голоса:

– Это капризы! С какой стати: как девочка, так и всякие фокусы!

Клава серьезно нажимала:

– Мы просим крайние места.

Санчо Зорин не пропускал ни одного совета. Он и сейчас ввязался:

– Я предлагаю из принципа не давать им крайних мест.

– Из какого принципа?

– А из какого принципа вам нужны крайние места? Это значит, ты боишься: мальчишки вас покусают.

– Не покусают, а девочки любят чистоту.

Тут и другие бригадиры возмутились. С каких это пор монополия на чистоту принадлежит девочкам? Клава рассердилась:

– Вам что, неряхам? В каких трусиках в цех идете, в таких и спите.

– Как там мы не спим, а палатки вам по жребию.

– Мы тогда останемся в спальнях, – сказала Клава.

– В спальнях? – кто-то грозно подвинулся на диване. – В спальнях?

– А что же вы думаете? В спальнях и останемся. Если нам нужно переодеваться или еще что, так мы будем между мальчишкам?

– Здесь нет мальчишек, – сказал хмуро Зырянский. – Есть колонисты, и все! И нечего разные тайны заводить в колонии. По жребию.

Ничего не могли поделать девчата, пришлось тянуть жребий. Может быть, надеялись на счастливый жребий, – не повезло: вытянули третье и восьмое места.

Завхоз выдал каждой бригаде крохотную[255] порцию бракованного леса – для «ящиков». Мальчики возмущались:

– Степан Иванович, как же так без арифметики? Габариты какие? Четырнадцать метров на четырнадцать метров, а нары нужно из чего-нибудь сделать?

– Управитесь.

– Вы нас толкаете на преступление, Степан Иванович!

– Ничего, рискую! Посмотрим, какие вы сделаете преступления? У меня вы ничего не сопрете, предупреждаю.

– Хорошо, мы построим одни ящики, а спать будем прямо на земле, воспаление легких, чахотка, вам же хуже!

– Я потерплю. Думаешь, чахотке приятно иметь с тобою дело?

– Заболеем!

– Хорошо, рискую!