Пепел над пропастью. Феномен Концентрационного мира нацистской Германии и его отражение в социокультурном пространстве Европы середины – второй полов

Неопределенность срока заключения, по признанию даже коменданта Освенцима Р. Хёсса, была самым мучительным и разрушительным фактором личностей узников. «Я говорил об этом со многими трезвомыслящими, благоразумными политзаключенными. Все утверждали в один голос: можно было вынести все тяготы лагерной жизни – произвол эсэсовцев или лагерного актива, суровую дисциплину, многолетнее принудительное сожительство, однообразие будней, но только не неизвестность срока заключения. Это разрушало даже самую сильную волю. Неопределенность срока заключения, – а его продолжительность часто зависит от совершенно ничтожных чиновников, – это, по моим наблюдениям и выводам, фактор, который оказывает самое плохое, сильнейшее воздействие на души заключенных. Профессиональный преступник, приговоренный, например, к 15 годам тюрьмы, знает, что он выйдет на свободу не позднее этого срока, а еще вероятнее, значительно раньше. Политзаключенный в концлагере, водворенный туда зачастую на основании невнятного доноса или усилиями недоброжелателей, направляется в концлагерь на неопределенное время… Его протесты и жалобы не имели смысла. При благоприятных обстоятельствах иногда случались, в порядке исключения, «пересмотры», которые заканчивались внезапным освобождением. Но все это были исключения. Как правило же, продолжительность срока определялась произволом судьбы»[202].

Примечательно, что освобождение из лагеря нередко понималось нацистами не как выход за пределы Концентрационного мира (как в обычной тюрьме), а как перевод из одного лагеря в другой, что лишний раз подчеркивало непреодолимость системы в целом. Бывший узник Маутхаузена Н. Киреев свидетельствовал: «Первый лагерь был Гроссберен. Это штрафлагерь, под Берлином. Там такая система: два месяца, потом энтлассен, как они говорили. Дескать, ты отсидел достойно, значит, идешь на свободу. А на самом деле это была игра… Некоторые действительно искренне думали, и я тоже думал – свобода. Оказывается, у них такие передвиги. Из лагеря везут обратно в гестапо, повторяется тур истязаний. Некоторое время находишься в гестапо. И затем в другой лагерь направляют»[203]. Н. Киреевым отмечена важная деталь – переход из лагеря в лагерь осуществлялся не непосредственно, а непременно через гестапо, где заключенный каждый раз проходил череду истязаний, представлявших собой в этнографической терминологии «обряд перехода» из одного пространства в другое (подробно об этих обрядах и их значении в системе Концентрационного мира речь пойдет далее).

Выход из Концентрационного мира был в принципе невозможен – хотя бы потому, что лагерь без заключенных, системы насилия вокруг них, их смертей не мог существовать, он переставал быть ключевым проявлением нацистского государства. Освобождение «из жизни в жизнь» не было составной части природы Концентрационного мира, из лагеря выходили только через смерть. В многочисленных мемуарах зафиксирован тезис, который эсэсовцы неоднократно озвучивали узникам: «Сюда входят в ворота, а отсюда выходят через трубу». Поэтому любое освобождение заключенного (это случалось до начала Второй мировой войны или в качестве исключения, причем освобождали даже евреев[204]) создавало опасный прецедент, грозивший системе в целом, и такая практика была быстро прекращена. Не случайно администрация лагерей исключительно жестоко реагировала на побеги и попытки побегов заключенных вне зависимости от количества бежавших или пытавшихся бежать. Поэтому единственное удачное восстание заключенных в лагере Собибор в 1943 году привело к тому, что лагерь был немедленно закрыт, полностью уничтожен, а на его месте посеяли картофель – в указанной выше логике лагерь, из которого возможен массовый побег (и побег в принципе), не может существовать.

Нашивки-винкели, которые носили заключенные концлагерей.

Заключенные-иностранцы носили на «треугольниках» буквы, обозначавшие их национальность, например, итальянцы – I (Italien), голландцы – N (Niederlande), поляки – P (Polen), чехи – T (Tschechoslovarei), советские военнопленные – SU (Sowjetunion) без треугольника