Пепел над пропастью. Феномен Концентрационного мира нацистской Германии и его отражение в социокультурном пространстве Европы середины – второй полов

«Мне кажется, – продолжает Леви, – этот эпизод наглядно подтверждает, как увеличивается год от года пропасть между тем, что было там на самом деле, и тем, как это представляется сегодня благодаря книгам и фильмам с их очень приблизительной правдой. Сегодняшнее представление неудержимо сползает к упрощениям и стереотипам. Хотелось бы поставить преграду на пути этого сползания и в то же время пояснить, что я говорю не о каком-то случайном явлении из недалекого прошлого и не об исторической трагедии; проблема эта гораздо шире, она связана с нашим неумением или неспособностью воспринимать чужой опыт, о котором по мере его удаления из нашего времени и пространства мы судим со все большей легкостью. Мы стремимся приравнять тот опыт к сегодняшнему, представляя себе освенцимский голод как голод человека, пропустившего обед, а побег из Треблинки как побег из римской тюрьмы Реджина Чели»[195].

Бараки концлагеря Дахау. 1945 г.

Хотя высказанное выше положение не нуждается в специальных доказательствах, нужно указать на несколько важных отличий тюрьмы и нацистского концентрационного лагеря. Впервые разницу между нацистским концентрационным лагерем и тюрьмой отметил еще в 1947 году психолог Герберт А. Блох. На основании интервью с несколькими сотнями женщин, которые были заключенными лагеря Маутхаузен и тюрьмы Ордруф, он установил, что социальные процессы в тюрьме и лагере существенно различались. Если в тюрьмах доминировали центростремительные интеграционные силы, то в концентрационных лагерях преобладали центробежные. Иными словами, в тюрьмах социальные связи между заключенными являются правилом, а в лагерях исключением, так как в последних отсутствуют условия, которые могли бы обеспечить сплоченность узников и стабильность их связей. В тюрьмах жизнедеятельность узников не сводится только к выживанию, в концлагерях именно выживание является главной задачей, что препятствует возникновению сообществ заключенных и приводит к «первобытному состоянию человеческой общности»[196].

Кроме того, большинство заключенных отправлялись в нацистские лагеря по самому ничтожному поводу, который был именно поводом, но не виной, подлежащей искуплению, и там гибли. «Я и мои товарищи тысячу раз задавали себе вопрос, за что мы должны терпеть такую жизнь. Мы спрашивали об этом также других товарищей… «Преступление» одного из них заключалось в том, что он, работая в сельском хозяйстве, бил корову, а другого – в том, что он воровал вишни с дерева. Третий товарищ, работая на усадьбе, куда он был назначен, забыл дать лошади овес. Четвертый попал в лагерь за то, что он без отпускного билета поехал к своей сестре, проживавшей от него на расстоянии 50 километров», – вспоминали узники[197]. Подавляющее большинство заключенных оказались в лагере вообще только из-за их национальной или расовой принадлежности, то есть в силу непреодолимой очевидности, которая не подлежит наказанию и не может служить причиной сегрегации и лишения свободы и жизни по определению. Кроме того, эти люди оказывались в лагере без судебной процедуры или приговора, а в самих лагерях они были полностью лишены любых прав и отданы во власть лагерного начальства, начиная с самых низших должностей типа капо[198].

Заключенные концлагеря Аушвиц выполняют работы по выравниванию и осушению местности на строительстве лагеря. 1940 г.

Важнейшей чертой лагеря, отделяющего его от тюрьмы, а также эффективным инструментом разрушения личности заключенных было помещение их в лагеря на неопределенное время, по сути навсегда. Приказ о концентрационных лагерях, изданный шефом гестапо (документ ПС-1531, США-248), требовал: «Ни при каких обстоятельствах не… разглашать продолжительность срока заключения, даже если таковой уже установлен рейхсфюрером СС и начальником немецкой полиции, либо начальником полиции безопасности и СД. Официально следует объявлять, что срок содержания в концентрационном лагере будет продолжаться «вплоть до дальнейшего уведомления»[199]. Распоряжением РСХА от 27.08.1941 года предписывалось воздерживаться от любого рода освобождений из лагерей[200]. А. Малофеев, попавший в Бухенвальд, вспоминал: «Ко вновь прибывшим подошел немец в гражданском, отвел от стены, построил по трое и объявил, что они находятся в концлагере Бухенвальд и будут здесь вечно»[201]. То есть срок заключения никак не был связан с качеством работы узников и их усилиями по соблюдению порядка, как в обычных тюрьмах.