Петербург. Тени прошлого

Западные комментаторы того времени (например, X. Смит в своем бестселлере «Русские» [Смит 1978]) имели стереотипное представление, будто советские граждане хлещут водку, чтобы забыться[1259]. Но выпивка была гораздо более сложным занятием. Хотя о тонкостях вроде «вина первого урожая» и т. п. не было и речи, кое в каких нюансах люди разбирались: нередко предпочитали крепленые вина типа «Кагора» водке, не говоря уже об одеколоне, который альтер эго Венедикта Ерофеева Веничка выпил по дороге из Москвы в Петушки. Но «Москва – Петушки» (1969) была культовой книгой и в Ленинграде: здесь тоже пили, чтобы погрузиться в параллельное метафизическое состояние. «Всем хорошим во мне я обязан водке. Водка была катализатором духовного раскрепощения, открывала дверцы в интересные подвалы подсознания, а заодно приучала не бояться – людей, властей», – признавался Л. Лосев [Лосев 2000: 551][1260]. Прежде всего водка помогала включиться в общую беседу:

Публика не напивалась никогда до какого-то состояния. Это было такое средство для раскрутки разговоров. Вели там себя прилично, понимаете. Никогда не было, по крайней мере я ни разу не видел там пьяных драк каких-нибудь, скандалов там, безобразий [1261].

Такая «социальная смазка» была доступна не всем. Ленинградское пьянство было преимущественно мужским занятием (экстравагантное пьянство О. Берггольц воспринималось как нечто из ряда вон выходящее и служило источником неодобрения[1262]). Женщина могла хлопнуть рюмашку дома за столом, ее могли периодически пригласить выпить в более или менее приличное питейное заведение, но частью постоянной компании они не были:

Женщины в этой компании типа быстренько… ну, типа теряли женский облик, скажем так. И женщина, которая там иногда оказывалась, она была… предметом молчаливого или не молчаливого порицания. То есть в тех случаях иногда, когда человек оказывался, допустим, с подругой, женой, ну, не важно, с кем, и ему нужно было пойти в общее заведение с ребятами, то она, там, шла по магазинам или куда-нибудь, там, в другое место, скажем так. А он час проводил в компании, и потом они встречались. Потому что прийти с приличной дамой туда – это считалось неприличным [Oxf/AHRC SPb-llPF3 NG].

Или же «приличная дама» могла выбрать вариант подождать спутника в другом месте, например там, где подавали мороженое или пирожные и где ее порядочность не подверглась бы сомнению. Когда же женщины все-таки выпивали, они, как правило, предпочитали водке «дамские напитки»: столовые вина или коньяк. Лишь самые отважные и сильные духом были готовы расширить репертуар и включали туда «выпивон» любого толка[1263].

Порядки в каждом питейном заведении слегка отличались. Например, распивочная у входа в городской зоопарк, известная как «Обезьяна» или «Слон», считалась местом для интеллектуалов по причинам, очевидным для ее завсегдатаев[1264]. Правда, интеллектуалы пили и в придорожных пивных ларьках, на вокзальных платформах, под мостами и на строительных площадках (где можно было укрыться от посторонних глаз и непогоды). В любом

из этих мест рядом могли оказаться «заслуженные врачи, артисты, депутаты, в том числе и Верховного Совета», но с такой же вероятностью – и рабочие в комбинезонах[1265]. В подворотнях, в подвальных распивочных, на слякотных ступенях винных магазинов – повсюду царил узнаваемый ленинградский стиль пития – неряшливый, бескомпромиссный, но исполненный некоего подвижнического самоотвержения и очевидных литературных коннотаций. Прихлебывая водку из мутноватого граненого стакана, легко было представить себя персонажем времен Достоевского.

Ретро и кооперативы

Однако не всякий ленинградец был в восторге от Достоевского, и по мере формирования приукрашенной версии городского прошлого кафе и бары превратились для некоторых в бельмо на глазу. В 1980 году некий журналист сокрушается: