Петр Столыпин. Последний русский дворянин

Ну а так как в России невозможно без перегибов, то получившие власть военные на местах начали поворачивать закон как дышло. Стреляли и вешали правых и виноватых. Командующий Одесским военным округом генерал Каульбарс, лидер местных монархистов, подписал смертный приговор двум юношам, которых даже не было на месте преступления. Собственно, чуть позже нашли настоящих преступников и тоже расстреляли – подумаешь, двумя больше, двумя меньше.

Пятеро офицеров (такой состав был определен для соблюдения хотя бы относительных норм объективности в судах) вряд ли были искушены в тонкостях юриспруденции, поэтому свои приговоры выносили больше на эмоциях. В условиях постоянных потерь среди сослуживцев в мирное время и в мечтах о наведении хоть какого-то порядка в стране.

Чтобы избежать казусов, подобных одесскому, 12 октября 1906 года Советом министров был выпущен новый циркуляр, по которому было разъяснено, что «военно-полевым судам могут быть передаваемы, по особому каждый раз распоряжению подлежащей власти, только лица, учинившие убийство, разбой, грабеж, нападение на часового или военный караул, вооруженное сопротивление властям, нападение на чинов войск, полиции, на должностных лиц; изобличенные в противозаконном изготовлении, приобретении, хранении, ношении, сбыте взрывчатых веществ или снарядов», в тех случаях, когда учинение ими преступного деяния представляется вполне очевидным.

Увы, недолго и это продолжалось. Кровища хлестала по стране такая, что на ней скоро стали неплохо зарабатывать.

Лев Толстой в своей статье «Не могу молчать» (май 1908 года) писал:

«Недавно еще не могли найти во всем русском народе двух палачей. Еще недавно, в 80-х годах, был только один палач во всей России. Помню, как тогда Соловьев Владимир с радостью рассказывал мне, как не могли по всей России найти другого палача, и одного возили с места на место. Теперь не то.

В Москве торговец-лавочник, расстроив свои дела, предложил свои услуги для исполнения убийств, совершаемых правительством, и, получая по 100 рублей с повешенного, в короткое время так поправил свои дела, что скоро перестал нуждаться в этом побочном промысле и теперь ведет по-прежнему торговлю.

В Орле в прошлых месяцах, как и везде, понадобился палач, и тотчас же нашелся человек, который согласился исполнять это дело, срядившись с заведующим правительственными убийствами за 50 рублей с человека. Но, узнав уже после того, как он срядился в цене, о том, что в других местах платят дороже, добровольный палач во время совершения казни, надев на убиваемого саван-мешок, вместо того чтобы вести его на помост, остановился и, подойдя к начальнику, сказал: „Прибавьте, ваше превосходительство, четвертной билет, а то не стану“. Ему прибавили, и он исполнил.

Следующая казнь предстояла пятерым. Накануне казни к распорядителю правительственных убийств пришел неизвестный человек, желающий переговорить по тайному делу. Распорядитель вышел. Неизвестный человек сказал: „Надысь какой-то с вас три четвертных взял за одного. Нынче, слышно, пятеро назначены. Прикажите всех за мной оставить, я по пятнадцати целковых возьму и, будьте покойны, сделаю, как должно“».

Народ-богоносец уверенно дрейфовал к кровавому беспределу, который после 1917 года превратит в палачей не одного человека на всю Россию-матушку, а десятки тысяч. Правда, к этому времени в стране заодно «похоронят» и самого Бога.

Губернатор Москвы генерал-лейтенант Владимир Джунковский честно признавался: «Эти суды не оправдали тех ожиданий, которые Совет министров на них возлагал, думаю даже, что они принесли больше вреда, чем пользы, так как способствовали произволу, увеличивая кадр недовольных, и часто предание такому суду зависело от характера и взгляда отдельных лиц. Некоторые генерал-губернаторы стали предавать этому суду не только за выдающиеся покушения на должностных лиц, но и за простые вооруженные грабежи. Между тем военно-полевой суд, составленный не из юристов, а из заурядных строевых офицеров, не стесненный никакими рамками, мог вынести по однородным совершенно делам совершенно разные приговоры, что и случалось не раз – все зависело не от статей закона, а от характера и взглядов случайных членов суда. Кроме того, мне кажется, что введение военно-полевых судов имело характер какой-то мести, а такое чувство для правительства недостойно».