Петр Столыпин. Последний русский дворянин

Александр Извольский поражался: «Трудоспособность Столыпина была изумительная, как и его физическая и моральная выносливость, благодаря чему он преодолевал непомерно тяжкий труд». При таком рабочем ритме без часовой ежедневной прогулки он сошел бы с ума. Тогда специально для него изобрели поездки, проводимые по плану охраны: это она определяла, а не сам премьер-министр, через какую из множества парадных дверей его сегодня выведут, где ожидает карета, по каким улицам повезут и куда. За городом, на окраине Столыпин гулял. И снова не знал, каким путем его вернут, обещал не вмешиваться, не давать приказаний кучеру, чтобы не сбивать. На таких же условиях ездил он и с докладами к государю – летом в Петергоф, зимой в Царское.

Мария Бок пишет: «Адя лежал теперь довольно спокойно, но Наташа страдала все так же. Через дней десять доктора решили окончательно, что ноги удастся спасти, но каждая перевязка была пыткой для бедной девочки. Сначала они происходили ежедневно, потом через каждые два, три дня, так как таких страданий организм чаще выносить не мог. Ведь хлороформировать часто было невозможно, так что можно себе представить, что она переживала. У нее через год после ранения извлекали кусочки извести и обоев, находившихся между раздробленными костями ног. Кричала она во время этих перевязок так жалобно и тоскливо, что доктора и сестры милосердия отворачивались от нее со слезами на глазах… Адя стал лежать тихо, когда прошло острое нервное потрясение первых дней, и пресерьезно спросил папа́:

– Что, этих злых дядей, которые нас скинули с балкона, поставили в угол?

Государь, когда ему передал эти слова папа́, сказал:

– Передайте вашему сыну, что злые дяди сами себя наказали».

Окружающие как могли утешали несчастных детей. Особо старался с восточной щедростью эмир Бухарский Сейид Абдул Ахад Богодур-хан, при каждом посещении семьи делая ей поистине царские подарки: шелковые ткани, меха, ковры, вазы и другие предметы восточной роскоши. Самому премьеру он вручил орден Благородной Бухары («Нишони дар-ус-салтани Бухорои Шариф») – звезду, усеянную бриллиантами и рубинами такой удивительной чистоты, что петербургские ювелиры не могли на них налюбоваться. Эмир был щедр. Зодчему Степану Кричинскому, выстроившему ему дом на Каменноостровском проспекте, он пожаловал такой же орден.

Узнав об этом, в Зимний примчался хивинский Мухаммад Рахим Фируз-хан, пытаясь перещеголять конкурента, одарил Столыпиных четырьмя громадными вазами, две из которых были из чеканного серебра великолепной работы.

Понятно, что на все эти восточные побрякушки Столыпин смотрел сквозь пальцы. Но премьер России – фигура политическая, а здесь уже вступают в силу законы дипломатии по отношению к вассальным российским ханствам.

Все окружающие находили, что премьер заметно изменился. Благообразного добродушного помещика уже не было в помине. Смыло кровью детей. Комок нервов, сжатая пружина. Покушение на полицейских и чиновников? Отыскать негодяев, разобраться по всей строгости – кто помогал, кто скрывал, кто способствовал. Утечка информации? Взашей из ведомства, чтоб ноги подлецов не было на госслужбе. Есть приказ – выполнить и доложить. Виновных – к ответу, не выполнивших приказ – к наказанию. Из-под земли достать боевиков, пусть она горит под их ногами. Господин полковник, где ваши агенты, за что вы платите им по 500 целковых в месяц? Я распоряжусь, чтобы Коковцов не выдавал им больше ни гроша. Что значит «не успели вовремя привести приговор в исполнение»? Какие такие родственники вмешались, какие телеграммы на высочайшее имя? Взят с поличным на месте преступления? Стрелял в городовых, грабил инкассаторов, оружие в руках? Вешать без разговоров, пусть даже из дворян и купцов. И… да простит нас Бог. Не мстим мы, не алкаем душ невинных. Кровью немногих и виновных предотвращаем Большую Кровь. Графу Толстому надо бы разобраться, что к чему. Пусть посчитает – почти на 20 тысяч убитых до 1911 года госчиновников и случайных людей всего лишь около 3 тысяч казненных по приговорам судов. Это ж какими «сатрапами» и «палачами» надо быть, чтобы своих преданных слуг «разменивать» с террористами и беспредельщиками в соотношении 7:1?

Витте вспоминал, что, когда Столыпину говорили, что раньше он вроде бы рассуждал иначе, он отвечал: «Да, это было до бомбы Аптекарского острова, а теперь я стал другим человеком».

Надо заметить, что царь и о самом Витте говорил нечто подобное. Дескать, в последние дни премьерства тот, на взгляд Николая II, «резко изменился. Теперь он хочет всех вешать и расстреливать». Не мудрено, на этом фоне только граф Толстой да Махатма Ганди, вероятно, были бы иными.