Pioner Talks. 30 разговоров сегодня о том, что ждет нас завтра

Какая первая ассоциация приходит на ум в связи со словом «фольклор»? Тосты, частушки, песни, былички, поговорки, сказки. Вот это все мы считаем фольклором. Советская фольклористика традиционно изучала фольклор как «некоторое отражение исторической действительности», что еще хуже – как «борьбу народов СССР против угнетения», например. Как «результат классовой борьбы». Но в любом случае изучались какие-то крупные тексты народов, которые считались недостаточно образованными, и поэтому их фольклор есть такая «устная литература». Поэтому фольклор есть в селе – Шурик из «Кавказской пленницы» едет собирать фольклор, как мы помним, на условный Кавказ. Вот там – можно. Это – отражение жизни каких-то общин, отражение жизни сельского народа, отражение старого уклада, «осколок прошлого», который мы собираем, сдуваем с него грязь и складываем из этих осколков сломанную чашечку. Эта «чашечка» и есть некоторое отражение прошлого. Это достойный подход. Однако такой «советский подход» категорически запрещал изучать что-нибудь современное. На самом же деле фольклор существует везде и всегда, пока есть люди. Это тексты, для которых не важно авторство, которые меняются в процессе передачи, которые отражают мнение некоторых групп. Они есть всегда, пока есть группа. Группа может состоять из двух людей. В тот момент, когда мы общаемся друг с другом, возникают фольклорные тексты.

В СССР было довольно много таких «групп»?

Да. Но «марксистское учение» категорически заявляло, что – «нет». Крестьянский класс, самый отсталый, и там еще может быть фольклор. Фольклор – это архаично, это старо, даже в некоторой степени неприлично. У рабочего класса, «гегемона», никакого фольклора быть не может. Образованные жители города, интеллигенция – о чем вы? И наступление на советский фольклор началось примерно в конце 1920-х годов. В 1928 году в Донбассе были собраны и публично сожжены «альбомы работниц ткацкой фабрики» с песенниками. Потому что современный рабочий не может иметь какие-то «мещанские, устаревшие вещи». В огонь их! Еще в 1926 году началось наступление на анекдот и городские баллады, которые тогда пели везде – шансонье, кафешантаны… Было замечательное постановление Главлита (это Управление цензуры), в котором говорилось: «Прекратить исполнение в городах «Бульварщины» и «Цыганского самогона». Прекрасная формулировка, чеканная! «Бульварщина» и «Цыганский самогон» – это песни, их не должно быть. Один известный музыкальный критик наблюдал из окон своей квартиры на Тверской, как шли парадом на 1 Мая трудовые коллективы разных московских фабрик. И он с омерзением писал, подо что они маршируют: одни под «Маруся отравилась», другие под «Кирпичики», третьи еще под какую-то городскую песню. «У нового рабочего в новом мире должен быть свой, «правильный» советский фольклор!» Короче, была объявлена война всему – «Марусе», анекдотам, городским слухам. Все это собирали и изучали сотрудники Следственных органов. ВЧК, ГПУ, КГБ.

Они хорошо собирали?

Более чем. При товарище Сталине сбор этого материала шел очень ответственно. В шестидесятые к этому уже относились кое-как. Если человек собирал какие-то слухи и анекдоты про Хрущева «разово», ему могло это сойти с рук, а вот если он все записывал в тетрадочку, то последствия могли быть куда серьезнее. Надо понимать, что городские легенды и слухи интересовали КГБ в другом аспекте, не в том, в каком они интересуют нас, но, может быть, в котором сейчас интересуют ФСБ. У сотрудников карательных органов был очень четкий подход к такому материалу, потому что это есть прямое отражение настроения народных масс. Поэтому надо собрать и проанализировать, о чем люди думают. Люди безграмотные, которые не могут выразить свою мысль напрямую, выражают ее в частушках, анекдотах. Вот почему все это собиралось, негласно анализировалось, а на фольклористическое антропологическое исследование был наложен тотальный запрет. Одновременно в США, Франции, Великобритании это изучали крайне активно.

Да, вы в начале книги пишете о нескольких американских методах изучения. Но хочется понять: вот мы часто говорим «городская легенда» и «слух». А в чем разница?

Да ни в чем, по сути. Как правило, слух покороче, «городская легенда» имеет устойчивую структуру. Слух может быть городской легендой. История про опасных животных в канализации – это явно устойчивый сюжет. Он передается в разных культурах, ему более полутора тысяч лет, он имеет хорошую и долгую жизнь. Остальная разница зависит, на самом деле, от «цеха профессионалов». Социологи терпеть не могут понятие «городская легенда», они говорят «слух». Вместе с историками. Психологи в последнее время полюбили слово «мем». Но смысл один и тот же: это отражающая настроение некой группы «безавторская» информация, меняющаяся в процессе передачи.