Pioner Talks. 30 разговоров сегодня о том, что ждет нас завтра

Понимаете, есть люди, которые проживают очень долгую жизнь, но таких, которые способны адаптироваться, меняться, бывает два-три человека за всю историю современной культуры. Допустим, таким был Юрий Федорович Стравинский. Он прожил 90 лет: и модернизм, и неоклассицизм, и додекафония – через все прошел. Но таких – наперечет. Триер имеет универсальное оправдание: он этот мир постмодернизма создал собственными руками. И поэтому у него тотальное право на то, чтобы делать то, что он делает, и достаточное количество зрителей по всему миру, чтобы это все окупалось. Не думайте, что он не понимает анахронистичности этого. Ну и что? Посмотрите на третий сезон «Твин Пикс» Линча. Человек чихать хотел на ваше HBO, понимаете, и на то, как сервис там снимает «Breaking bad». И можно сказать: «Ты, старик, просто выжил из ума, сейчас другое время». Да нет, ему неинтересно, он просто не хочет этого знать. Сейчас Миядзаки рисует новый мультфильм, и я думаю, это будет Миядзаки образца восьмидесятых годов. Думаю, мы все этого ждем. Потому что тот факт, что люди такого уровня живы, все еще работают и что-то нам дают – это огромный подарок. И высокомерно отказываться от него со словами, что «сейчас такое не носят». Мода приходит и уходит, она исчезает. Мода – поверхностная вещь, она связана с отражением реальности, но художник, который всю жизнь себе выстраивал эту башню, пусть даже из слоновой кости или из тысячи трупов, как здесь, он ее выстроил, и он имеет право в ней жить.

Вы знаете, когда «Джек» вышел, то положительных рецензий на фильм было очень мало. Но Дания все равно любит Триера. Это, кстати, редкий случай, потому что в Швеции не любят Бергмана, хоть и поклоняются ему. В Японии не любили Куросаву. В России не любили Тарковского, сейчас не любят Звягинцева. Не любить своих гениальных режиссеров – это нормально. Правда, Феллини любили, так что это не универсальное правило, но весьма распространенное. Триер абсолютно, конечно, «анфан террибль». Но его любят в Дании, «это наш мальчик» – так про него все говорят: продавцы в магазинах, официанты в ресторанах, я сам слышал. И там этот фильм приняли очень хорошо. И в России, на самом деле, его приняли очень хорошо, у него отличные сборы и отзывы в основном позитивные.

Когда «Антихриста» показали в Каннах, возмущение было беспрецедентным. Этот фильм получил самые низкие рейтинги у всех членов жюри. Экуменическое жюри выдало ему антиприз «За мизогинию», в первый и последний раз, я думаю, за всю историю экуменического жюри. Экуменическое жюри – это самое безобидное жюри, оно обычно дает приз только за вечные ценности самым вечным фильмам, а тут даже их задела картина Триера. И когда фильм показали на Московском кинофестивале, все вышли со словами: «Ух ты, ну и кино!» И фильм через три дня должен был выйти в прокат в России. Он вышел в прокат. Съемочную группу Первого канала послали, чтобы они встречали людей на выходе из зала первого вечернего сеанса и слушали их возмущение. Тогда еще не было законов об оскорблении чувств, это было сделано не в провокационных целях, а просто для того, чтобы получить «жареный» репортаж. Репортаж не получился, не пошел в эфир, потому что люди выходили и в основном говорили: «Замечательный фильм, прекрасный». Но самое страшное случилось тогда, когда зрители наперебой начали признаваться: «Вы знаете, это фильм про меня». Отношения русского человека с Триером очень особенные и близкие. И то, что его любимый режиссер – Тарковский, я думаю, играет определенную роль. Потому что Тарковский, «русский европеец», выразил, как и Достоевский, глубиннейшие русские травмы и неврозы. Он оказался самым русским из всех русских режиссеров. В отличие от того же Эйзенштейна, например. И Триер эту русскость ощущает как родную. А наши люди принимают его за «своего».

Поговорим о Джармуше. В его фильмах очень много поэтических отсылок…

Джармуш смотрит на музыкантов и поэтов как на высшие формы существования, и я на них смотрю так же – это нас объединяет. У Джармуша нет фильма, в котором не было бы поэтических и музыкальных отсылок, параллелей. Иногда, как с тем же Нилом Янгом или Игги Попом, это и музыкант, и поэт – один и тот же человек, но не всегда.