Pioner Talks. 30 разговоров сегодня о том, что ждет нас завтра

Ну, смотрите. Есть подписные сервисы, типа Bookmate, MyBook, Storytel, иногда они бывают чуть оперативнее. Правда, я в этом смысле, как и во многих других смыслах, являюсь носителем двойных стандартов. Я считаю, что пиратов кормить нехорошо. Если есть возможность купить легальную копию за деньги, это надо делать всегда. Но я также считаю, что издатели, которые искусственно увеличивают зазор между выходом книги в электронном виде и в бумаге, достойны порицания. Если издатель сильно затягивает этот процесс (Пелевина вот, например, раньше держали почти три месяца), то я считаю, что это бессовестно, особенно для российских регионов. У нас очень большая страна, а с книготорговлей не очень хорошо. Поэтому какой-нибудь пылкий поклонник Пелевина, живущий в не очень большом городе, например в Ангарске, будет полгода ждать, пока ему бумажную книгу привезут. То есть я исхожу из того, что, если издатель не позаботился дать нам возможность прочитать электронную версию легально, можно обращаться к пиратам. Но если этого можно избежать, то я за копирайт.

О любимых книгах.

Одно из главных моих профессиональных свойств я вижу в том, что способна регулярно инфицироваться новыми книгами, могу так в них влюбляться, как будто бы ничего до этого не было. Очень дорожу этим своим навыком. Критик не может все в жизни сравнивать с «Войной и миром», не потому что она на четыре головы выше, а потому что это непродуктивно. Нужно думать как-то, я думаю, короткими промежутками, так что нет, таких книг я не назову.

Тенденции развития русской литературы.

Совершенно точно прослеживается тенденция к развитию русской постколониальной литературы. Мы забываем, что русский язык – это не язык одной страны, а большого русскоязычного пространства. Я была в Казахстане, где проводила тренинги для русскоязычных писателей. В Казахстане много людей, пишущих по-русски. Среди них есть русские, казахи, для них русский язык до сих пор является как минимум одним из языков высокой культуры. Советская империя развалилась, а русскоязычное население осталось. Точно так же, как после развала Британской империи остался огромный постколониальный мир британского содружества, который весь говорит на английском, получает Букеровскую премию. Вот и у нас наметилась легкая тенденция к появлению голосов из-за пределов России. Например, роман Владимира Медведева «Заххок» внезапно рассказал русскому читателю о страшной войне в Таджикистане в 1990-е годы. Есть, например, такой замечательный писатель из Узбекистана Сухбат Афлатуни. Его роман «Поклонение волхвов» – драма в трех актах о 150 годах взаимодействия между Россией и Центральной Азией. Литература окраин бывшей империи обогащает современную русскую литературу. Мне кажется, что до нас рано или поздно дойдет великая всемирная тенденция писать, читать и обсуждать книги о «травме». Весь мир средствами литературы безостановочно перерабатывает персональную травму, русская литература же безостановочно перерабатывает советскую травму, травму русского XX века. Но мне кажется, что она ее уже переработала и стерла в порошок, а все не останавливается. И я думаю, что будет больше книг о переживании и проживании личного, а не коллективного опыта.

Про ситуацию с книгами в регионах.

Я не так давно была в прекрасном городе Хабаровске, большом, культурном, интеллектуальном. В городе работают два больших книжных магазина, оба «Читай-город», в которых ассортимент как под копирку. Не то чтобы он плохой, но он полностью исключает какую-то экзотику. Необычные книги ты должен заказать на Озоне, тебе их привезут через неделю, стоимость доставки будет примерно сопоставима со стоимостью книжки. Хабаровску повезло – у них есть маленький независимый книжный «Ремарк’а», который отчасти исправляет положение, но он на целый город один. И такая ситуация наблюдается практически повсеместно, с редкими оазисами типа Новосибирска или Екатеринбурга.

В начале 1990-х годов рухнула система книготорговли и распространения. Я тут недавно у себя на полке нашла книгу «Алмазный мой венец» Валентина Катаева 1991 года издания, ее тираж, кажется, превысил миллион экземпляров. Это для советского и раннего постсоветского времени было нормально. Ее выпустили на ярко-желтой бумаге, с чернилами цвета сепии, книгу эту ни разу не прочитал корректор, я не могла поверить в то, что в книге вообще может быть такое количество опечаток. И вот под влиянием этой постсоветской мутной книжной волны у нас сформировалось поколение читателей, которые привыкли к очень плохим книгам. Плохим во всех смыслах – от качества полиграфии до качества редактуры. В начале 1990-х годов книга у нас чудовищно просела в списке социальных приоритетов, чтение перестало быть признаком социального престижа, и вот сейчас мы его как-то интенсивно восстанавливаем.

О мечтах.