Планета свалок. Путешествия по многомиллиардной мусорной индустрии

По словам Генри, для торговцев Гуйюя настоящую рентабельность обеспечивает именно повторное использование, а не стоимость самого металла и пластика. Утилизаторы Гуйюя покупают старые телефоны тоннами, и цены могут колебаться в районе 1–2 центов за одно устройство, золото, медь и пластик в котором стоят, возможно, несколько центов. Но если, как говорит Генри, в старом телефоне обнаружится микросхема, которую можно продать производителю вывесок за $10? Тогда это особо выгодный бизнес. «Повторное использование дает, наверное, 80 процентов прибылей в Гуйюе, – объясняет мне Генри. – Большой, очень большой бизнес».

Ну я не очень удивлен. В 2009 году я посещал компанию EconEcol – японского утилизатора с несколькими складами у подножия горы Фудзи, один из которых предназначен для демонтажа старых автоматов патинко (японского эквивалента игровых автоматов), приобретенных в игровых салонах Японии. Когда я шел по складу с одним из менеджеров компании, он рассказывал мне, что миниатюрные сенсорные экраны автоматов аккуратно отделяют от других компонентов, упаковывают, а затем отправляют в Китай, где их устанавливают в устройства GPS. По-видимому, экраны патинко имеют подходящий размер для установки на приборной панели.

Что может быть более природосберегающе?

Ближе к вечеру мы прибываем в Пунин, полуторамиллионный город, граничащий с Гуйюем. Я хорошо знаю это название: в городе широко объявляли о программе по стерилизации 900 женщин ради контроля над рождаемостью. Затем из-за негодования общественности вмешалось центральное правительство в Пекине. Оказывается, до поры до времени власти тут делают, что им заблагорассудится.

Пока я смотрю в окно, мы минуем ряды плотно выстроенных ветшающих бетонных жилых коробок. Движение такое же активное, как в час пик на главном проспекте Шанхая, но гораздо более опасное (а непросто быть опаснее шанхайских дорог!): здесь нет светофоров, поэтому дети на велосипедах ждут пробок, чтобы перебраться на другую сторону улицы.

Мрачное место километр за километром освещается случайными уличными фонарями и рекламными вывесками над ресторанами, круглосуточными магазинами и хозяйственными лавками. Каждые несколько минут эти световые кластеры уступают место скоплениям деревенских домиков со слегка изогнутыми крышами. Они – просто тени в ночи, неосвещенные и заброшенные, остатки сельскохозяйственной жизни, которая некогда была опорой быстро растущего города, смысл старого Китая. Полагаю, ни у кого не нашлось времени их снести. Или не хватило духа.

Такие заброшенные деревушки спрятаны лучше, чем Гуйюй. На деле пресловутая зона, куда выкидывают электронику, вовсе не скрыта; она недалеко, до нее несложно добраться и ее нетрудно обнаружить. Она примыкает к новому растущему мегаполису – 30 минут езды; осталось только перебраться по короткому арочному мосту через темный канал.

– Как только мы на той стороне, – говорит мне Генри, – вы добрались.

Наш микроавтобус внезапно освещает яркая вспышка.

– Нас сфотографировали, – добавляет Генри. – Фотографируют все машины, въезжающие в город, и месяц хранят снимок.

Возможно, власти здесь не так уж равнодушны к вниманию извне, как можно предположить по сайту Ассоциации утилизации ресурсов Гуйюя.

Кругом глухая сельская темнота (поэтому той камере пришлось использовать вспышку). В ней мерцают несколько трехэтажных зданий, мы резко сворачиваем вправо в проулок и останавливаемся. Слева от нас негорящая вывеска с китайским иероглифами и двумя буквами: IC. Это означает интегральные микросхемы[96] – чипы, которые заставляют работать разные устройства по всей планете и делают этот печально известный форпост мировой индустрии утилизации очень, очень богатым. Новые микросхемы от Intel, Samsung и других производителей стоят сотни, а иногда тысячи долларов; но к моменту, когда они попадают в Гуйюй, их оценивают на килограмм, и цена редко достигает 30 центов за штуку.

Я выхожу следом за Генри, Гэ и Ду из микроавтобуса в ночь. Но вокруг ощущается что-то неестественное, тонкий неясный запах – химический, словно у расплавленного пластика, и слегка сладковатый, как у хризантем. Когда он заполняет мои легкие, я стараюсь дышать неглубоко; к счастью, мы планируем провести тут только сутки.

Напротив меня через дорогу лежат несколько больших пластиковых мешков, наполненных прямоугольными корпусами от ПК, а за ними… бесконечные пустыри. Вдали я вижу сияние, по-видимому, огней Пунина. «Несколько лет назад, – шепчет мне Генри, – один му[97] там стоил восемьдесят тысяч долларов. Сейчас – миллион».

Ничего экстраординарного тут нет. У переработчиков в Гуйюе куча денег и мало мест, где их можно потратить. Поэтому они покупают недвижимость.

Генри кивает в сторону высоких ворот с остриями поверху, которые закрывают вход в какой-то плохо освещенный склад. «Сыну этого мужика принадлежит земля вон там», – говорит он, показывая на пустое пространство через дорогу.