Падающий грохот стальныхворот. Ты – в заточении. Обломкикрасного кирпича – осыпаются со стены,еще не успевшей просохнуть. Легкийветер – проносится вдоль отрешенныхбойниц. Поскрипывают колесаповозки, которую лошадидавно увезли в забытую осень.Но старинные фонари – в глубине переулка —освещают притихшуютень. Капли времени – гулкопадающие с крыши —так и не смыли этовоспоминание. Тихий сонеткурантов собора,опрокинутого на съежившуюсяплощадь, просочился в подземный строймощеных улочек. Похоже —из звуков – остались только крупицыосторожного эхо – кошачьихшагов по красной черепице.Пелена – не сгущается,не тает. Как будто —по ступеням тумана – идешь.Неизвестно – когда наступит утро,и хочется – чтобы пошел дождь.
<p>«Она сидела и скучала…»</p>
Она сидела и скучала,Откинувшись к диванной спинке,И из салфеток вырезалаВосьмиконечные снежинки.Подрагивал огонь огарка,И было не до разговора.Лишь ножнички сверкали яркоИз маникюрного набора.Так длилось с полчаса примерно.Она вставать не торопилась.Я никогда не знал наверно,Что на уме ее творилось.Чему-то молча улыбаласьИ, как рождественская сказка,Прекрасней ангела казаласьСогревшаяся кареглазка.Рок, над которым был не властен,Я пробовал умилосердитьИ бесконечно верил в счастье,Как верит праведник в бессмертье.О Боже, как я был беспечен,Мне было ничего не надоКроме сошедшего под вечерРождественского снегопада.Снежинки кружевом бумажнымСтелились по полу лениво,Как в фильме короткометражномИз довоенного архива.Понять, что происходит с нею,Я все пытался сквозь потемки.Но становилось лишь мутнееИзображение на пленке.И я сознался, что навряд лиСмогу остановить мгновенье.Едва мелькнув в последнем кадре,Она исчезла в затемненье.