Племя Тигра

«Вот и вся любовь… — оторопело пробормотал Семен. — Вот и вся любовь…»

До них было не больше полусотни метров. Безумные глаза, высунутые языки, обломанные рога…

В основном важенки. Самцы в нижнем слое.

Они не летели с обрыва в пропасть, как это изображают в книжках про охоту первобытных. Они валились сюда, не в силах удержаться на склоне. Наверное, мало кому повезло сразу свернуть себе шею — олени хорошо ходят по горам.

Первых раздавили те, кто свалился следом. Верхних прикончить некому. Торчат кости переломанных ног…

Господи, разве олени могут издавать такие звуки?! У них же, кажется, нет голосовых связок!!

Вон тот пытается встать — совсем молодой олешек. Не может — у него придавлены задние ноги. А вот у этой сломаны обе передние — задирает круп, мотает головой, блеет…

Чуть в стороне, у воды, два незнакомых хьюгга свежуют оленью тушу. Еще двое ломают ветки кустов на склоне, вероятно собираясь разжечь костер.

Семен опустился на корточки, прислонился спиной к корявой поверхности камня, закрыл глаза: «Их тут немного — сотни полторы, наверное. А может быть, две. Наверняка большинство протухнет и сгниет. А белая дрянь на склонах — это кости. Много костей. Это здесь не первый раз. И тропа сюда протоптана. По местным меркам, наверное, целая дорога…

Но как же так?! Как такое может быть?! Ведь никто их не пугал, не загонял на обрыв! Животные же как-то умудряются чувствовать опасность! Как-то… Умудряются… Да ни черта они не умудряются! Главное, чтобы пошел первый, а уж остальные за ним!

Все предельно просто, все в строгом соответствии с законами природы. Олени тут ходили, может быть, тысячи лет — вон какие тропы протоптали на камнях. А район сейсмоактивный — на одном из склонов произошел обвал или оползень, обнажились скалы. Две-три оленьих тропы ведут теперь на спуск, с которого возврата нет, только сверху-то этого не видно. Ну, а те, кто ступил на него, уже не поделятся впечатлениями. Кто-то, может быть, и повернул бы назад от края первой скалы, да сверху уже напирают следующие… И пошло-поехало… Можно поаплодировать наблюдательности и изобретательности хьюггов. Там — наверху — они своими каменными пугалами чуть-чуть подправляют маршрут идущих оленей — и все дела… Но почему, черт побери, они не могут добить раненых?! Ведь это же невыносимо!!»

Он зажал уши и откинул голову назад, тюкнувшись затылком о щербатый камень. Боль физическая как бы притупила боль душевную. «Кажется, это называется эффектом торможения, — горько усмехнулся Семен. — Мне представляется невероятной жестокостью, что охотники первым делом не добили раненых. А на самом деле это, наверное, предрассудок „белого“ человека — не более. Они и не собираются их добивать — ни сейчас, ни потом. А зачем? Пусть хрипят, кашляют и ползают день, два, три… Пусть радуют человеческий глаз и слух — добытое, но живое мясо, которое никуда не денется. Живое, оно дольше сохранится, дольше не испортится… Ты что, Сема, не знал, что так бывает? Не читал о том, что такое загонная охота? Помнишь упоминание в какой-то статье о бизоньем кладбище? Его раскопали археологи где-то в Америке: за один раз в пропасть попадало несколько тысяч бизонов (это тебе не жалкая кучка оленей!), и остатки нескольких туш имеют следы разделки человеческой рукой… Можно, конечно, предположить, что это было стихийное бедствие…

И не надо злиться, не надо беситься, Сема! Не надо! Тебе очень хочется встать, взять посох и начать крушить длинные черепа этих ребят? До судорог хочется! А собственно, почему? Вспомни лучше подвиги белого человека! Вспомнил? Что там расстрел тех же бизонов из вагонов проходящего поезда — это мелочи…»

Ни воспоминания, ни отвлеченные рассуждения Семену не помогали — находиться здесь он не мог.

Ему повезло: конвой не задержался возле копошащейся груды. Забрав несколько окороков, отрезанных от туш вместе со шкурой, хьюгги двинулись вниз по ручью. Похоже, приближался конец пути.

Глава 4. День рожденья