По следам Турецкого гамбита

«Подводя итог сказанному им о русском контроле над Проливами, я счел возможным принять это требование, если оно будет заявлено после исчезновения Турецкой империи; так как все другие державы потребуют удовлетворения, и это должно стать частью общего соглашения».

Вместе с этим Солсбери предложил обезопасить интересы великих европейских держав в случае начала очередных волнений в Константинополе: ввести в проливы по три боевых корабля от каждой державы. Но Николай II «вовсе не проявил склонность к такой перспективе и вскоре свернул беседу»[1709].

В 1920-х гг. В. М. Хвостов утверждал, что «сделка с английским империализмом на основе раздела Турции была вполне возможна»[1710]. Будущий академик и директор Института истории АН СССР пришел к такому выводу как на основе анализа европейской ситуации 1895–1897 гг., так и опубликованных в первые годы советской власти секретных документов царского правительства по подготовке десантной операции на Босфор.

В начале 1930-х гг. известный американский историк Уильям Лангер, характеризуя встречу в Балморале, отметил, что Солсбери так стремился заполучить поддержку Николая II, что поманил его перспективами уступок в зоне проливов[1711]. Английский историк Маргарет Джефферсон, опубликовавшая в 1960 г. текст меморандума премьера о беседах с царем, не соглашалась со столь категоричным утверждением. Составленный Солсбери меморандум, по ее мнению, показывает, что премьер «был вполне лоялен к Австро-Венгрии и сохранил все возражения против передачи России контроля над Проливами»[1712]. Сходных оценок придерживался и крупный английский историк Джон Гренвилл, опубликовавший в 1964 г. работу, посвященную исследованию внешней политики Солсбери[1713]. В то же время, определяя в целом позицию британского премьера, Джефферсон писала:

«В 1896 г. Солсбери считал, что со временем британские планы по предотвращению перехода Проливов в руки России будут все более ослабевать. Лучшее, на что он надеялся, состояло в том, что это произойдет после краха Турецкой империи»[1714].

В 1973 г. Н. Н. Болховитинов при содействии В. М. Хвостова опубликовал записку Е. Е. Стааля о беседе с Солсбери 20 сентября (2 октября) 1896 г., спустя всего три дня после встречи премьера с царем в Балморале. По словам Стааля, из сказанного российским императором английский премьер посчитал «возможным сделать вывод, что русские интересы концентрируются вокруг вопроса о проливах. Урегулирование этого важного вопроса в смысле претензий России встретит, разумеется, сильную оппозицию в Европе. Однако со стороны Англии такой оппозиции не будет. Напротив, последняя не увидит прямой угрозы своим интересам и проявит готовность договориться с нами»[1715]. Вывод же Болховитинова прозвучал так: «…при всем желании не допустить установления русского господства над проливами, британская дипломатия не могла не искать новых путей решения турецкой проблемы»[1716]. И вот здесь ключевая фраза — «…не могла не искать…».

В 1896–1897 гг. Солсбери, разумеется, не горел желанием отдавать России черноморские проливы. Но и в Петербурге не были категорически настроены требовать оба, в центре внимания был Босфор. Солсбери же явно искал «новые пути», а посему, как и в 1878 г., в его сознании вращались различные варианты политического торга, и какой реализуется — это во многом зависело от российской стороны. А вот там…

Вместо попытки нащупать компромисс с целью обеспечения захвата Верхнего Босфора царь выдал такое, что предстало в глазах премьера явной химерой и вызвало его недоумение. Говоря о естественном стремлении России к контролю над проливами, Николай II одновременно выразил желание сохранить статус-кво и в Турции, и власть султана в Константинополе. В беседе со Стаалем Солсбери заявил, «что он менее всего хотел бы установления на берегах Босфора двусмысленного и малоопределенного режима, например призрак султана рядом с могущественной Россией, действующей от его имени. Он предпочел бы четкие решения»[1717]. Однако именно «четких решений» английский премьер и не услышал от российского императора.