По следам Турецкого гамбита

«В твердых выражениях я высказал свое убеждение в важности для Европы существования Австрии… Насколько я понимаю, австрийские представления заключаются в том, что хозяин Проливов получает полный контроль над турецкими владениями, находящимися между Болгарией и Эгейским морем, и в том, что Австрия не может себе позволить быть окруженной Россией. Защита себя методом занятия Салоник и близлежащей территории подвергнет ее опасности другого рода — нарушению баланса между славянскими и неславянскими элементами в ее империи».

По словам Солсбери, несмотря на «выраженное глубочайшее уважение» к Францу-Иосифу, ответная реакция российского императора продемонстрировала его «большую антипатию» к дунайской монархии:

«Он (царь. — И.К.) был огорчен тем, что Австрия должна была получить Боснию и Герцеговину по итогам прошедшей войны, не потеряв ни одного солдата, не потратив шиллинга и подставляя под огонь лишь Россию. Он выразил твердый взгляд на ее будущее. Он уверен, что государство удерживается лишь уважением к нынешнему императору. Когда он умрет, Венгрия провозгласит свою независимость, так же поступят Богемия и славянские части империи, которые, возможно, постараются объединиться с Россией (курсив мой. — И.К.), и ничего не останется, кроме австрийской “марки”; поэтому он считает, что австрийское сопротивление этим процессам не может быть длительным»[1707].

Подобный взгляд российского императора на судьбу Австро-Венгрии явно «пришелся не по вкусу» английскому премьеру, и он позволил себе совет на грани такта:

«Задача российских и австрийских политиков должна состоять не в высматривании замыслов друг у друга и даже не в компенсациях, а в безопасности, которая должна быть предоставлена Австрии в случае таких изменений, которые поведут к исчезновению Турецкой империи. Я думаю, что если Австрия, Франция и Италия (в этом случае) благосклонно отнесутся к переходу Проливов под контроль России, то Англия не станет отстаивать свои возражения в одиночестве, а постарается достичь такого соглашения, которое бы устроило всех».

После этого, по словам премьера, царь переключился на германского императора, к которому «не испытывал дружеских чувств». «Он сказал, что император (Вильгельм. — И.К.) человек очень нервный, а он человек спокойный и не может выносить нервных людей». А вот эту тему английский премьер, думается, поддержал с удовольствием.

Первая встреча с царем обнадежила Солсбери и позволила ему сформулировать основу англо-русского соглашения:

«В результате беседы я пришел к пониманию того, что если мы отдадим ему (царю. — И.К.) Проливы, он поможет нам и обдумает приемлемые предложения по компенсации. Если мы не станем отдавать ему Проливы, он ограничится лишь формальным вниманием к настоящим проблемам»[1708].

Спустя два дня, встретившись с императором Николаем во второй раз и выслушав от него неприятные возражения против смещения султана Абдул-Гамида, Солсбери в ответ явно ужесточил свою позицию по проливам: