Побоище князя Игоря

   — В том-то и дело, — насупился Ярослав. — Гордыней обуян брат мой. За недоумка меня держит. А вот нс стану я в его воле ходить, как тогда запоёт? Только ты поддержи меня, брат, ежели что... — опасливо добавил он, взяв Игоря за руку.

Игорь пообещал стоять за Ярослава.

На Пасху Игорь с братом Всеволодом пожаловали в Чернигов.

Игорь взял с собой племянника Святослава, дабы тот привыкал к съездам княжеским. Да и Ярослав пусть видит, что у него за спиной не только брат стоит, но и племянник.

Среди торжественных церковных служб и пышных застолий сговорились князья быть едиными в делах и помыслах. Урядились они так: если вдруг зане может Святослав Всеволодович либо в битве голову сложит, то стол киевский достанется Ярославу Всеволодовичу. В Чернигове сядет Игорь. В Новгороде-Северском — Всеволод. Юный Святослав Ольгович из Рыльска перейдёт в Трубчевск.

   — Что делать станете, ежели сыновья Святослава станут оспаривать у вас стол киевский? — обратился к Игорю Вышеслав.

Он присутствовал на всех тайных княжеских встречах и был недоволен этим сговором.

   — Как что? За мечи возьмёмся, — бодро ответил Игорь.

   — Брат на брата — не по-христиански это.

   — А слова не держать — это по-христиански? Святослав мне Чернигов обещал. Пусть намёком, но обещал!

   — Этот грех на нём, а не на тебе.

   — Мне от этого не легче.

   — Нехорошее дело вы задумали, князья. Несправедливое.

   — Вот стану черниговским князем — и буду справедлив, как Соломон, — отмахнулся Игорь.

   — А что мне в летописи написать? — спросил Вышеслав.

   — Напиши, что Ольговичи вместе справляли Пасху в Чернигове, но не было среди них Святослава Всеволодовича, который в мыслях ставил себя выше всех, — не задумываясь, ответил Игорь. — Добавь также, что не нравилось это братьям его, и сговорились они стоять друг за друга по родовому уставу.

Вышеслав не стал перечить Игорю и изложил в летописи всё, как было велено. Хотелось ему верить, что не дойдёт у Ольговичей до кровавой распри.

Так и сказал он Ефросинье, от которой не держал тайн:

   — Дай-то бог, чтобы Святослав Всеволодович прозорливее оказался либо исчезло доверие Игоря к Ярославу. Не будет на Руси спасения от половцев, коль Ярослав Всеволодович станет киевским князем.

   — А кабы Игорю сесть на столе киевском, — осторожно поинтересовалась Ефросинья. — Годится ли он в великие князья?

— Да уж лучше бы Игорю владеть Киевом, чем Ярославу, — чистосердечно признался Вышеслав. — Игорь хоть ратным духом полон.

Последнее время Вышеслав стал замечать, что Ефросинья как-то странно на него поглядывает. И в поведении её появились перемены: то будто ненароком задержит свою ладонь на его руке, то приклонит голову ему на плечо, сидя рядом за какой-нибудь книгой. Порой во время беседы Ефросинья замолкала на полуслове, глядя Вышеславу прямо в глаза. При этом в её глазах зажигались огоньки, таинственные и зовущие. В такие минуты Вышеслав не мог побороть в себе какое-то смутное волнение, в груди вдруг разливалось приятное тепло.

Однажды, переводя вместе с Ефросиньей трудный греческий текст, Вышеслав похвалил княгиню за отменное знание грамматики.

   — Не будь тебя рядом, Фрося, я в этом месте неверно поставил бы ударение, — признался Вышеслав.

   — Так поцелуй меня за это, — с лукавой улыбкой промолвила Ефросинья.

Вышеслав смутился и хотел было отшутиться, но не успел. Ефросинья крепко стиснула ему руку и призывно прошептала:

   — Ну же, смелее! Мы ведь одни.

Большие светло-карие глаза под густыми бровями отражали все её чувства. Страстное желание поцелуя угадывалось и у неё в губах, чуть приоткрытых и подрагивающих. Она тянулась к Вышеславу, видя его колебания.

   — Неужто не люба я тебе совсем? — почти в отчаянии прошептала княгиня.

   — Люба, — выдохнул Вышеслав и стиснул Ефросинью в объятиях.

Долгий поцелуй, соединивший их уста, явился тем откровением, какое эти двое таили в себе, подавляя подспудно все проявления личной симпатии.

Если цветок любви уже пышно расцвёл в романтической душе Ефросиньи, то в душе Вышеслава только-только показался маленький росток — привычка бороться со всем греховным была слишком сильной.

* * *

Наступил год 1183-й от Рождества Христова.

Хан Кобяк собрал лукоморских ханов и повёл их к Днепру, желая отомстить русским князьям за недавнее поражение. Засев у днепровских порогов, ханы стали грабить купцов на переволоках, отнимая товар и сжигая корабли, которые из-за непроходимости порогов приходилось перетаскивать волоком по берегу.

Самих купцов половцы в плен не брали из расчёта, чтобы те своими жалобами вынудили русских князей идти в дальнюю степь, оборонять переволочный путь.

Так и случилось.

Сначала обобранные до нитки торговцы, в основном греки, появились в Переяславле.

Переяславский князь помог пострадавшим купцам добраться до Киева, где уже скопились торговые караваны из Новгорода, Смоленска и Залесской Руси, идущие привычным путём по Днепру к тёплому Греческому морю. Слух о бесчинствах половцев удерживал караваны судов близ Киева. Среди торгового люда были не только русичи, но и арабы, и булгары, и варяги, и немцы...

Стояла летняя пора, наиболее пригодная для речной торговли.