Поэтический язык Марины Цветаевой

Гипербола цветообозначения может приводить к уничтожению цветового значения слова, что хорошо видно на окказиональной цветаевской семантике слов лазурь и лазорь и их производных. Эти слова тесно связаны по своей стилистической окраске с фольклорной поэтикой, где их цветовая семантика принципиально неопределенна (Голубева 1970: 105–107). Частое употребление этих слов в фольклоре, но не в обиходном языке, можно объяснить тем, что при фольклорном цветовом алогизме (Аленький мой беленький цветочек, розовый, лазоревый василечек) слово лазоревый обычно означает предельность качества (Хроленко 1977: 95). В литературную традицию, преимущественно поэтическую, слова лазурный, лазоревый вошли в начале XIX века, уже практически утратив номинативную функцию: в них содержалась не столько понятийная, сколько эстетическая информация (Алимпиева 1984: 128).

У Марины Цветаевой находим именно гиперболическое употребление слов с этим корнем: так, в строке из поэмы «Автобус» Господи, как было зелено, / Го́лубо, лазорево! (III: 754) наречие лазорево распространяет свой признак неопределенности на оба соседних слова, и на основе этого признака в дальнейшем происходит преобразование фразеологизма молодо-зелено – преобразование не словесное, а интонационное и семантическое:

Отошла январским оловомЖизнь с ее обидами.Господи, как было молодо,Зелено, невиданно!(III: 754).

Символом молодости слово лазоревый является и в стихотворении «Молодость моя, моя чужая…»: Полосни лазоревою шалью (II: 65). Так как речь идет о молодости ушедшей или уходящей, «лазоревое» оказывается связанным с понятием утраты, нереальным в настоящем и будущем – сказочным.

Лазоревый или лазурный цвет как знак высшей степени качества в произведениях Цветаевой преимущественно связан с обозначением небесного или морского пространства как стихии. При этом лазурь нередко является метафорой духовного стремления и пути в запредельность. Слова лазурный, лазоревый часто употребляются именно в перифрастических названиях моря или неба:

Горе! Горе!Лютый змей!Из лазоревых горстейДарственных твоих – что́ примем,Море, море? Было синим.Вал, как старец, поседел(III: 625);

Не камень! – УжеШиротою орлиною –Плащ! – и уже по лазурным стремнинамВ тот град осиянный,Куда – взятьНе смеет дитяМать(II: 29).

Развивая значение предельности (а у Цветаевой и запредельности) признака, слово может утрачивать прямую семантическую связь с обозначением пространства благодаря крайнему абстрагированию метафоризируемого члена:

Не разведенная чувством меры –Вера! Аврора? Души – лазурь!Дура – душа, но какое ПеруНе уступалось – души за дурь?(III: 755).

В поэме «Переулочки», написанной по мотивам былины «Добрыня и Маринка», слово лазорь, обозначая высоту и запредельность, другую землю, другой мир, а также душу, становится основой целой группы окказионализмов со сходной структурой: Зорь-Лазаревна, Синь-Ладановна, Синь-Озеровна, Высь-Ястребовна, Зыбь-Радуговна, Глыбь-Яхонтовна, Синь-Савановна. Поэтика этого произведения связана с фольклорно-мифологическими образами и фольклорными моделями построения текста. Перечисленные окказионализмы образованы по модели олицетворяющих и задабривающих названий двенадцати лихорадок в русских заговорах (см.: Черепанова 1983: 76). (На фольклорно-мифологический источник образов Цветаева указывает в тексте поэмы: От моих горячих губ – / Лихоманочки идут! – П.: 107; Сласть-то одна! / Мук-то двенадцать! – П.: 111). Приведем несколько строф, в которых тема лазори (пути в бесконечность и бессмертие, куда героиня пытается поднять за собой героя) становится кульминацией: