Поэтический язык Марины Цветаевой

В синем цвете можно видеть гиперболу белого (ср. в синеве простынь). Если белый саван является предметным символом смерти, то слово синь, минимальным фонетическим сдвигом превращенное в императив сгинь[75], прямо и категорично указывает на смерть, как, впрочем, и почти вся лексика фрагмента.

Таким образом, гипербола в цветообозначении выводит за пределы материального мира. Лазорь и синь, становясь знаками абсолюта, являются уже названиями не столько цвета, сколько света как понятия трансцендентального. В цикле «Деревья» при описании осеннего леса, изобилующего красками, Цветаева, отказываясь от живописного изображения, категорически утверждает превосходство света над цветом:

Не краской, не кистью!Свет – царство его, ибо сед.Ложь – красные листья:Здесь свет, попирающий цвет.‹…›Струенье… Сквоженье…Сквозь трепетов мелкую вязь –Свет, смерти блаженнее,И – обрывается связь(II: 145, 146).

На конкретно-чувственном уровне свет, попирающий цвет представлен картиной световых лучей, падающих на лежащие внизу ярко-красные листья. «“Идентификация” людей и деревьев, показ “подчиненности” тех и других “общим законам жизни”» (Ревзина 2009: 67) является отправной точкой для трактовки света в осеннем лесу как старческого просветления духа. Близость к смерти и вследствие этого к переходу в бесконечность, торжество духа над плотью определяют в конечном счете «попрание» цвета светом. Доведение признака света в осеннем лесу до предела приводит и к уничтожению образа леса как субстанциального образа:

…Уже и не светом:Каким-то свеченьем светясь…Не в этом, не в этомЛи – и обрывается связь.Так светят пустыни.И – больше сказав, чем могла:Пески Палестины,Элизиума купола…(II: 146 – 147).

Представляется, что такое отношение цвета к свету в поэтике Цветаевой принципиально важно для понимания ее произведений, так как на уровне философии ее творчества «по признаку “света” предел эволюции и идеальное состояние мира и Я – стать (отождествиться со) свечением» (Фарыно 1985: 36). И если категория цвета как явление психологическое занимает пограничное положение между категориями физического и духовного (Рабинович 1979: 92), то Цветаева и показывает это положение, создавая в своих произведениях такие ситуации, в которых цвет проявляет свою принадлежность к категории духовного. Именно поэтому вслед за группой черного, белого и красного у Цветаевой следует по частотности лазурный (лазоревый) цвет, в котором категория духовного проявляется максимально.

До XVIII века слово небо сочеталось с эпитетами, обозначающими не цвет, а свет: чистое, ясное, светлое, злато-светлое, светозарное. Цветообозначения синее, голубое, лазуревое в функции эпитетов неба были впервые употреблены М. В. Ломоносовым (Снежков 1980: 134) и затем уже активно освоены русской литературой. Цветаева, разработав содержание этих цветообозначений, особенно лазурного, наполнила их такими смыслами, которые позволяют включить в семантический объем слова лазурь и семантику прежних эпитетов, обозначающих свет, и самые разнообразные характеристики пространства как абсолюта (ср. контаминированное слово глубизна, в котором пространственное значение слито с цветовым: глубина + голубизна).

Положение слова лазурь и его производных в системе цветообозначений белое – черное – красное – лазурное позволяет установить у Цветаевой такую иерархию цветонаименований в их символических значениях, в которой слово лазурь занимает главную позицию идеала: белое – изначальная пустота как готовность к началу жизни, красное – жизнь в динамике, приводящей к прекращению жизни («горение»), черное – опустошенность как результат динамического процесса и как готовность к слиянию с абсолютом («очищение огнем», катарсис), лазурное – слияние с абсолютом, бессмертие, бытие духа.

Именно такой иерархией определяется цветаевское предпочтение черного белому: оно ближе к абсолюту, непосредственно предшествует ему.

Содержанием понятия «красное» определяется множественность средств выражения этого значения и множественность метафорических и символических интерпретаций цветообозначения.

Анализ цветообозначения в поэзии Цветаевой убеждает в том, что у нее отсутствует чисто эстетическое отношение к цвету. По-видимому, именно этим общим свойством цветаевской изобразительной системы объясняются такие частности, как отсутствие уменьшительных форм и суффиксов неполноты качества при цветообозначении.