Поэтический язык Марины Цветаевой

Во втором контексте причастие ливший образовано от инфинитива лить, но на семантической основе глагола отливать в его переносном значении ‘иметь какой-нибудь отлив, т. е. дополнительный оттенок, в который переходит основной’ (MAC). Повторяя исторический путь образования метафоры, уподобляющей цвет течению жидкости, Цветаева оживляет ее внутреннюю форму, изначально связанную, вероятно, с отливкой расплавленного металла, усиливает конкретно-чувственную основу образа. Превращение подобия в тождество (отливать → лить) осуществляется не только устранением приставки от-, но и развертыванием метафоры, в которой синий отблеск стали уподоблен текущей крови по способности клинка лить кровь. В причастии ливший, таким образом, оказываются совмещенными переносное значение слова отливать и два прямых значения слова лить: 1) ‘заставлять вытекать, течь какую-л. жидкость’; 2) ‘сильно и непрерывно течь, идти’ (MAC). Совмещение каузального значения глагола с некаузальным мотивировано художественным образом: ранящий клинок, заставляя течь кровь, как бы сам ею истекает.

Цветовую гиперболу можно видеть не только в обозначении одного цвета названием другого, но и в цветовой номинации того, что вообще цвета не имеет. Это прежде всего относится к изображению пространства.

Семантика дальности, бесконечности, потенциально свойственная обозначению синего, опирается на фразеологизированные традиционно-фольклорные эпитеты в словосочетаниях синее море, синее небо и проявляется в сочетаемостных сдвигах, т. е. в тех случаях, когда определяемый компонент не является номинацией или, по крайней мере, прямой номинацией водного или небесного пространства:

И тучи оводов вокруг равнодушных кляч,И ветром вздутый калужский родной кумач,И посвист перепелов, и большое небо,И волны колоколов над волнами хлеба,И толк о немце, доколе не надоест,И желтый-желтый – за синею рощей – крест,И сладкий жар, и такое на всем сиянье,И имя твое, звучащее словно: ангел(I: 293);

Над синевою подмосковных рощНакрапывает колокольный дождь.Бредут слепцы калужскою дорогой, –Калужской – песенной – прекрасной, и онаСмывает и смывает именаСмиренных странников, во тьме поющих Бога(I: 271–272).

В следующих контекстах речь идет именно о море и о небе, однако перифрастическая номинация включает в себя такие обозначения пространства, которые на языковом уровне не сочетаются с прилагательным курсив:

Как по синей по степиДа из звездного ковшаДа на лоб тебе да…– Спи,Синь подушками глуша‹…›Шаг – подушками глуша.‹…›Смерть подушками глуша(II: 165);

Не естся яблочко румяно,Не пьются женские уста,Всё в пурпуровые туманыУводит синяя верста(П.: 17);

Синие верстыИ зарева горние!ПобедоносногоСлавьте – Георгия!(II: 38).

В первом примере из стихотворения «Колыбельная» употребление слова синь в структурном параллелизме Синь подушками глуша ‹…› Шаг ‹…› подушками глуша ‹…› Смерть подушками глуша показывает, что Цветаева включает в понятие моря («синей степи») цвет, движение, бесконечность. Сочетание одного и того же деепричастия глуша со словами синь, шаг и смерть указывает не только на зрительно-звуковую синестезию, но и на связь чувственных представлений с ощущением бесконечности-абсолюта. Чувственное представление пространства через цветовую гиперболу находит наиболее лаконичное выражение в сочетаниях синяя верста и синие версты. Соединение синего с красным, принципиально важное в поэзии Цветаевой, наиболее четко обозначено в заключительных строках поэм «На красном коне» и «Молодец»:

Доколе меняНе умчит в лазурьНа красном коне –Мой Гений(П.: 105);

Зной – в зной,Хлынь – в хлынь!До – мойВ огнь синь(П.: 180).

Цветаева создает образ синего пространства и включением слова синий в некоторые сочетания со значением ‘синие глаза’ (вспомним, что у Цветаевой образы черных и желтых глаз связаны более с цветовой символикой, чем с прямым цветообозначением).