Поэтический язык Марины Цветаевой

Процитированы только строки с окказиональной сравнительной степенью (слово резче становится таким благодаря этимологизации), аналогичных узуальных форм в поэме очень много, они создают фон и наглядно демонстрируют модель авторского формообразования. Как и во многих других случаях, здесь наблюдается градация окказиональности. Но в этом контексте степень окказиональности тесно связана с формо- и словообразовательными потенциями разных лексем. Так, форма скользче образована от узуального скользкий и может поэтому считаться только формой. Ливче, цедче, гудче и движче не имеют узуальных исходных форм, но в контексте представлены авторские краткие прилагательные ливок, цедок, гудок и полное движкого, а у новообразования пловче исходной формы нет ни в общеупотребительном языке, ни в контексте, поэтому формообразование здесь становится в полном смысле слова и словообразованием.

Несомненно, словообразование является смыслом окказионального формообразования при употреблении мн. числа вещественных и абстрактных существительных, собственных имен, терминов: Ариадн, Ев, Офелий, Америк, по амфибрахиям, апофеозы, ворожбы, детств, дикостями, жажд, женственностей, забвений, избранничеств, клевет, кривизн, лжей, по наважденьям, негам, немот, пеплы, плоти, рабств, сухостями, тоск, шелестами, щебеты, на щебнях, ярости и многие другие (см. большое количество примеров и подробный анализ таких форм: Ревзина 2009: 367–369). Целый ряд подобных существительных во мн. числе не имеет современных узуальных производящих форм ед. числа: вздрёмы, к волшбам, глушизн, забарматываниями, задыханий, в клохтах, опрометями, тихостями, сквози, тишизн и др. Следовательно, словообразование здесь бесспорно. Категория числа – одна из главных грамматических категорий, имеющих в поэзии Цветаевой идеологический смысл, состоящий в сакрализации уникального и в дискредитации массового (о категории числа см.: Ревзина 2009: 367–369). Если за формообразованием стоит словообразование, то за словообразованием в подобных случаях – философская категория языка поэта.

Факты, пограничные между словом и словосочетанием, затрагивают области фразеологии и синтаксиса. На пересечении лексического, синтаксического и фразеологического уровней языка Цветаева тоже экспериментирует много и плодотворно. Анализ аппозитивных сочетаний типа жар-платок, светел-месяц, змей-паук[46] показал, что свободные сочетания очень легко фразеологизируются по языковым, особенно фольклорным фразеологическим моделям, а слово тоже вполне способно делиться на самостоятельные части, ведущие себя как элементы словосочетания. Так, например, словосочетание и целое предложение находим в роли эпитета-приложения к существительному:

Рай-город, пай-город, всяк свой пай-берет, –Зай-город, загодя закупай-город(П.: 215).

Готовя к изданию поэму «Крысолов», из которой процитированы эти строки, Цветаева позаботилась о том, чтобы сочетания читались как одно слово, сделав помету: «Ударение, как: Миргород, Белгород и пр.» (III: 55). Яркий пример разложения слова на словосочетание имеется в «Стихах к сыну»:

В наш-час – страну! в сей-час – страну!В на-Марс – страну! в без-нас – страну!(II: 299).

Парное сочетание может конденсировать в себе сюжет целого эпизода, а существительное-определение представлять собой свернутую метафору. Так, в сочетании сапог-леденец, непонятном вне контекста, можно видеть свернутую метафору, изображающую встречу Царь-Девицы с дядькой-оборотнем, – метафору, хорошо подготовленную предыдущими строками, изображающими, как дядька униженно лижет сапожки Царь-Девицы.