Поэтический язык Марины Цветаевой

Жизнь и смерть произношу со сноской,Звездочкою (ночь, которой чаю:Вместо мозгового полушарья –Звездное!)Не позабыть бы, друг мой,Следующего: что если буквыРусские пошли взамен немецких –То не потому, что нынче, дескать,Всё сойдет, что мертвый (нищий) всё съест –Не сморгнет! – а потому что тот свет,Наш, – тринадцати, в НоводевичьемПоняла: не без-а все-язычен.Вот и спрашиваю не без грусти:Уж не спрашиваешь, как по-русски– Nest? Единственная и все гнездаПокрывающая рифма: звёзды.Отвлекаюсь? Но такой и вещиНе найдется – от тебя отвлечься.Каждый помысел, любой, Du Lieber,Слог в тебя ведет – о чем бы ни былТолк (пусть русского родней немецкийМне, всех ангельский родней!) – как местаНесть, где нет тебя, нет есть: могила.Все как не было и все как было‹…›В Беллевю живу. Из гнезд и ветокГородок. Переглянувшись с гидом:Беллевю. Острог с прекрасным видомНа Париж – чертог химеры гальской –На Париж – и на немножко дальше(П.: 303–304).

В употреблении слова Nest актуальны оба значения, свойственные немецкому языку: гнездо как пристанище и жилище птицы (а птице традиционно символически уподобляется поэт) в стихотворении представлено захолустьем – городком Беллевю во Франции, где Цветаева и написала «Новогоднее». Тема предместья, пригорода как символа отверженности поэта – одна из центральных тем Цветаевой в ее творчестве. При этом немецкое Nest в стихотворении структурно и семантически соотносится с омонимичным ему русским архаизмом несть, указывающим на небытие. Слово несть является элементом библейского фразеологизма места несть, представленного в контексте и переосмысленного далее в соответствии с основной идеей цветаевского максимализма: нет есть: могила. Тем самым Цветаева, давая последовательно синоним архаизма нет и антонимичное ему сочетание нет есть, как бы переводит этот архаизм несть одновременно и на современный язык – нет, и на язык еще более древний по сравнению со старославянским языком Библии: не есть – сочетание, исходное для слова несть. В сочетании нет есть цветаевского текста небытие показано как временной абсолют в его языковом выражении, т. е. как бытие вне пространства и времени. Таким образом, «тот свет» представлен «всеязычным» не только декларативно в начале отрывка, но и в смысловом взаимопроникновении единиц русского и немецкого языков, и во взаимопроникновении разновременных языковых единиц русского языка, т. е. как синтез времени и пространства, возможный только за пределами времени и пространства. Примечательно, что такое говорение на двух языках одновременно является своеобразным откликом не только на письмо Рильке, в котором он спрашивает о слове гнездо, но и на письмо, в котором Рильке говорит именно о «всеязычности» русского языка: «А ведь еще десять лет назад я без словаря читал Гончарова и все еще относительно свободно читаю русские письма, и часто то одно, то другое видится мне в таком свете, при котором все языки – один язык (а этот, твой, русский, и без того очень близок к всеобщему!)…» (Рильке 1990: 100). В стихотворении «Новогоднее» Цветаева, поддерживая эту мысль, одновременно и спорит с нею, показывая, что «всеязычным» является «тот свет», т. е. вечность, абсолют, в котором только и возможно соединение родственных душ.

3. Морфологический синкретизм

Развитие грамматической системы языка определяет существование множества пограничных грамматических явлений, которые обнаруживаются в полисемии или омонимии грамматических форм на любом синхронном срезе. Исходная стадия грамматического синкретизма, преодолеваемого дальнейшим развитием, как и в случае с лексическим синкретизмом, связана прежде всего с образным представлением понятия. Поэтому чем чаще язык поэзии возрождает синкретические формы представления согласно собственной природе, тем чаще он имеет дело с пограничными явлениями в языке, т. е. тем отчетливее отражает языковые изменения, показывая, как именно они происходят. Это касается и уже состоявшихся, и потенциальных изменений, реализующихся в окказионализмах художественного текста.