Поэтический язык Марины Цветаевой

В час осыпавшихся весен,Ран, неведомых врачам.Черный, черный лишь преносенЦвет – горюющим очам.В час раздавшихся расселин –Ах! – и сдавшихся надежд! –Черный, черный оку – зелен,Черный, черный оку – свеж.‹…›В час, как все уже утратил,В час, как все похоронил,Черный, черный оку – красен,Черный, черный оку – мил.‹…›В час, как розы не приметил,В час, как сердцем поседел –Черный, черный оку – светел,Черный, черный оку – бел.Посему под сим злораднымЗнаком – прибыли пловцы.Пребелейшей АриадныВсé мы – черные вдовцы.Всé мы – черные нубийцыСкорби, – сгубленный дубняк!Всé – Эгея соубийцы,И на всех проклятья знак –Черный…(III: 631).

Явление цветового алогизма широко распространено в русском фольклоре. Оно основано на семантической диффузности прилагательных и ведет через метафору к цветовой символике. При этом «метафора живет лишь до тех пор, пока живет сознание контраста между контекстом и прямым значением слова» (Кацнельсон 1947: 307). У Цветаевой такой контраст предельно обнажен в парадоксальных сближениях прямого значения слова черный и переносно-символических значений слов зелен, красен, бел. В контексте «Ариадны» воссоздаются утраченные языком переносные значения прилагательных, при этом Цветаева подробно мотивирует каждое такое переносное употребление. В тексте имеется ряд прилагательных психологического восприятия: преносен – свеж – мил, параллельный ряду прилагательных со значением цвета, и оба эти ряда пересекаются в объединяющем их слове светел. За психологической трактовкой доказанного поэтическими средствами тезиса черный – бел у Цветаевой следует его философская интерпретация в варианте белый черен (И на всех проклятья знак – черный). В цветаевском мировоззрении аффект есть жизнь, успокоение – смерть. Поэтому символ предельной скорби – черное – в начале фрагмента есть символ жизни. Но поэт показывает, как скорбь находит в черном цвете утешение гармонией, успокоение, т. е. черное превращается в белое, и белое становится символом смерти (черное и белое изоморфны в погребальных и свадебных обрядах разных народов). Если в языковом развитии, соответствующем развитию мыслительных процессов, прослеживается движение от синкретического совмещения признаков в одном слове, свойственного мифологическому мышлению, к градуальным оппозициям средневекового мышления и далее к бинарным, привативным оппозициям современного мышления и языка (Колесов 1984: 18–19), то Цветаева, идя «по следу слуха народного», прослеживает и демонстрирует этот процесс как бы в обратном порядке. Исходная оппозиция контекста – бинарная: условный знак победы – белый парус, знак поражения – черный. Затем она расчленяет элементы бинарной оппозиции на элементы градуальной: «черное – зеленое – красное – белое», затем совмещает все члены полученной градуальной оппозиции в синкретическом единстве «черное – белое». Характерно, что все это вполне оправдано содержанием текста, его обращенностью к античной мифологии.

В противопоставлении черного и белого у Цветаевой выделяется еще один аспект, касающийся изображения пространства. Когда пространство связано с белым цветом, оно бедно и плоско:

Ариадна

ДалечеПлыть! Сквозь сныДней, вдоль пены кормовойПроволакивая мойЛик и след.Белый беденСвет!(III: 603);

В сердце, где белая даль,Гладь – равноденствие – ближний,Смертолюбивую стальПереворачивать трижды(II: 89).

В первом контексте происходит трансформация фразеологизма белый свет благодаря отнесению компонентов в разные стихотворные строки и их разделению словом беден. Следствием такого разделения является восстановление цветового значения у слова белый. По позиции в стихотворной строке слово беден относится больше к слову белый, чем к слову свет. Во втором контексте плоскостное значение белого пространства достаточно четко выражено словом гладь.

Пустоту белого Марина Цветаева показывает и в связи с вниманием к этимологии слова пробел. В приведенном ниже контексте этимологический анализ включается в содержание стихотворения и мотивирует сближение разных образов.