Поэтический язык Марины Цветаевой

5. Огнепоклонник! Не поклонюсь!В черных пустотах твоих красныхСтройную мощь выкрутив в жгут –Мой это бьет – красный лоскут!(II: 51).

Во всех примерах связь черноты с пустотой выражена вполне отчетливо словами пусто, в пустотах, две черных дыры, жерлом[66]. В самом раннем из цитируемых стихов – «Бороды цвета кофейной гущи…» – образ черной пустоты мотивируется наиболее подробно, в оксюмороне полное грусти, / Пусто. Абстрагирование признака черных глаз, который, казалось бы, мог восприниматься как конкретный признак, характерный для восточных черноглазых людей, дается здесь через несовпадение грамматической формы числа существительных: конкретность обозначена множественным числом – бороды цвета кофейной гущи, а абстракция – единственным: черное око. Абстрагированию сочетания черное око способствует и употребление слова высокого стиля – традиционного поэтизма око. В третьем примере сочетание две черных дыры отчетливо противопоставлено цветообозначению глаз – лазурные, не менее, впрочем, абстрактному в свете его фольклорной семантики. Далее (пример 4) уже никаких объяснений, связанных с пустотой, не дается, однако на нее указывает не только образ жерла, но и слово дымящие: жерло может дымить только после выстрела, значит, этим причастием выражено значение опустошенности после максимальной заполненности и стремительного смертоносного движения. В пятом примере представлен резкий цветовой оксюморон в черных пустотах твоих красных даже без объяснения, что речь идет о глазах. Тем не менее парадоксальность словосочетания вполне объясняется изображаемой сценой: в черных глазах героя виден отблеск огня, и этот отблеск интерпретируется Цветаевой как отражение, знак страсти ее лирического субъекта (Мой это бьет красный лоскут). Поэтому образ черной пустоты, способной к отражению огня-страсти, близок по значению к образу белой бумаги из стихотворения «Я – страница твоему перу…», т. е. черное синонимизируется с белым по признаку пустоты как готовности к заполнению (ср.: Чернозем – и белая бумага): черное как максимально полное в цветаевской системе цветообозначений сближается с белым как максимально пустым.

Все значения, связанные с образом черных глаз, представленные в цитированных примерах из разных стихов, сконцентрированы в одном стихотворении – «Глаза»:

Два зарева! – нет, зеркалá!Нет, два недуга!Два серафических жерла,Два черных кругаОбугленных – из льда зеркал,С плит тротуарных,Через тысячеверстья залДымят – полярных.Ужасные! Пламень и мрак!Две черных ямы.Бессонные мальчишки – так –В больницах: – Мама!Страх и укор, ах и аминь…Взмах величавый…Над каменностию простынь –Две черных славы.Так знайте же, что реки – вспять,Что камни – помнят!Что уж опять они, опятьВ лучах огромныхВстают – два солнца, два жерла, –Нет, два алмаза! –Подземной бездны зеркала:Два смертных глаза(II: 33).

Существенно, что появление пламени в черноте преобразует мрак в свет: слава, лучи, два солнца, зеркалá, – смертельное страдание приводит к преодолению смерти бессмертием.

На фоне всех текстов, в которых черные глаза представлены как образ бездны и смерти, становятся хорошо понятны строки:

Я вижу тебя черноокой, – разлука!Высокой, – разлука! – Одинокой, – разлука!С улыбкой, сверкнувшей, как ножик, – разлука!Совсем на меня не похожей – разлука!(I: 557).

Употребление слова черный и его производных в контекстах, связанных с утратой и страданием, хоть и создает в ряде случаев неожиданные словосочетания (Я вижу тебя черноокой, – разлука; в черных пустотах твоих красных), но тем не менее вполне определенно опирается на традиционную символику черного как цвета скорби. Традиционно и мифологично также изображение черным пространства, уходящего вниз, углубления. Окказиональным в цветаевской поэтике является соединение этой символики с образом черных глаз.