Поездка Есенина в Туркестан

Нередко обсуждения проводились бурно, так как некоторые ташкентские поэты в штыки принимали основные требования имажинизма. О новом литературном течении в Ташкенте были наслышаны, но об имажинистах в основном судили по их скандальным выступлениям в Москве, которые до периферийного читателя доходили к тому же в искаженном виде. Сами заголовки российских газетных и журнальных статей против имажинистов, их декларации и поэтической деятельности уже свидетельствовали об оценочной позиции авторов: «Литературные спекулянты», «Литературное одичание», «Кафе снобов», «Новое поэтическое стойло», «Копытами в небо», «Банда оскандалилась» и другие (35). Газеты и журналы до Ташкента доходили. Слухи тоже. Говорили, что в своей рецензии на книгу В. Шершеневича «Лошадь как лошадь» писатель А. Серафимович предлагал поэта посадить в сумасшедший дом, а рецензент литературного отдела Наркомпроса даже призывал к физическому уничтожению некоторых имажинистов (36).

Отрицательно относились к имажинистам Н. Клюев, С. Клычков, А. Ширяевец, П. Орешин и другие крестьянские поэты, которых С.Есенин любил и уважал. Ему часто приходилось опровергать многие слухи, объяснять им основные положения имажинизма, доказывать, что его личное «хулиганство» ничего общего не имеет с деятельностью других поэтов-имажинистов, изображающих лирических героев циниками, шутами, клоунами, паяцами.

В Ташкенте сторонники имажинизма пытались еще до приезда С. Есенина разъяснять теоретические положения, но их доводы были неубедительны. 12 апреля 1921 года в газете «Известия ТуркЦИК» было опубликовано объявление:

ВСЕРОССИЙСКИЙ СОЮЗ ПОЭТОВ

12 апреля в зимней «Хиве»

КОРОБЕЙНИКИ СЧАСТЬЯ

(Илеаусинизм – новое слово в искусстве).

Скажет поэт Георгий Светлый. В диспуте участвуют

представители разных течений. Иллюстрация стихов

российских имажинистов в исп. артистов.

Или организаторы решили пооригинальничать, чтобы привлечь внимание публики, а возможно типографские работники не смогли понять новое слово «имажинизм» и напечатали его как «илеаусинизм», но в любом случае уже это свидетельствует о недостаточном знании и понимании сути имажинизма. (25, с. 103).

Приезд С. Есенина дал возможность ташкентцам получить разъяснения непосредственно из уст одного из лидеров имажинизма. По воспоминаниям В. Вольпина, принимавшего активное участие в таких встречах, «литературная колония в Ташкенте встретила Есенина очень тепло и, пожалуй, с подчеркнутым уважением и предупредительностью как большого, признанного поэта, как метра. И это при враждебном к нему отношении как к вождю имажинизма – течению, которое было чуждо почти всей пишущей братии Ташкента» (4, с.425). Особенно часто и остро нападал на Есенина за его имажинизм Ширяевец, видевший в имажинисте Есенина поэта, отколовшегося от их мужицкого стана.

С. Есенин пытался раскрыть неисчерпаемые возможности поэтического слова, в котором нужно видеть не только прямое наименование окружающего мира, но и скрытый потенциал для образной характеристики. Поэт должен разгадать этот накопленный с древних времен смысл слов при создании произведений. Без наличия у поэта подобного двойного зрения, по мнению Есенина, немыслимо подлинное творчество. Но это заслуга не только имажинистов. Такая традиция сформировалась в русской литературе с древнейших времен, начиная с великолепного памятника «Слово о полку Игореве», в котором поэтика образна и выразительна. Имажинисты только привлекли к этому общественное внимание. «Ты понимаешь, какая великая вещь и-мажи-низм! – говорил С. Есенин поэту В. Кириллову. – Слова стерлись, как старые монеты, они потеряли свою первородную поэтическую силу. Создавать новые слова мы не можем. Словотворчество и заумный язык – это чепуха. Но мы нашли способ оживить мертвые слова, заключая их в яркие поэтические образы. Это создали мы, имажинисты. Мы изобретатели нового. Если ты не пойдешь с нами – крышка, деваться некуда» (37).

С. Есенин и А. Мариенгоф везде декларировали, что имажинизм является чуть ли не единственным поэтическим выразителем революционной эпохи. Свою роль вождей имажинизма они оценивали очень высоко. А. Мариенгоф в своих воспоминаниях писал, что в 1921 году С. Есенин обратился к нему с предложением: «Давай-ка, Толя, выпустим сборник под названием «Эпоха Есенина и Мариенгофа». – «Давай». – «Это ведь сущая правда! Эпоха-то наша!» (7, с. 7).