Поездка Есенина в Туркестан

Обо всем этом С. Есенину рассказывали друзья за чашкой чая в уютной чайхане. Для европейца и сама чайхана была частью восточной экзотики, хотя городская культура Старого Ташкента уже впитала в себя много нового. «Чайханэ, убранные пестрыми коврами и сюзанэ,- вспоминал В. Вольпин, - залиты светом керосиновых ламп, а улички, словно вынырнувшие из столетий, ибо такими они были века назад, освещены тысячесветными электрическими лампионами, свет которых как бы усиливает пышность этого незабываемого зрелища. Толпа разношерстная: здесь и местные узбеки, и приезжие таджики, и чарджуйские туркмены в страшных высоких шапках, и преклонных лет муллы в белоснежных чалмах, и смуглые юноши в золотых тюбетейках, и приезжие «из русского народа», и разносчики с мороженым, мишалдой и прохладительными напитками. Все это неумолчно шевелится, толкается, течет, теряя основные цвета и вновь находя их, чтобы через секунду снова расколоться на тысячу оттенков. И в такую обстановку попал Есенин – молодой рязанец, попал из голодной Москвы. Он сначала теряется, а затем начинает во все вглядываться, чтобы запомнить» (4, с. 424).

Сергей Есенин проявлял интерес к литературе и искусству узбекского народа. Сказывалось, конечно, незнание узбекского языка, а также отсутствие прочных творческих связей с узбекскими литераторами. Известные контакты С. Есенина с узбекской культурой были случайными, ознакомительными. «Есенин очень хотел встретиться с «живым Востоком», с его людьми, искусством, поэзией, - вспоминала Е.Г. Макеева. – У меня были знакомые в каком-то учреждении, ведавшем культурой, у них я выяснила, что никакой возможности сделать это, так сказать, в официальном порядке нет. Национальное искусство находилось еще в состоянии становления, не было ни узбекского театра, ни творческого союза, послушать стихи и музыку можно было лишь у кого-либо дома, пригласив артистов, обычно выступавших в основном на свадьбах и тоях. В старом городе у отца были знакомые, устраивавшие такой той, фамилия их была Нарбековы. Мы с сестрой Ксаной, отцом, Колобовым и Есениным (был еще кто-то, но я не запомнила больше никого) отправились туда. Не знаю, по какому поводу был праздник, но помню, что ревели карнаи и дробно гремела дойра, выступали певцы, которым аккомпанировали на дутарах молодые, похожие друг на друга музыканты, все в одинаковых тюбетейках и халатах. Есенин был, мне кажется, несколько оглушен этим шумом, но не подавал виду, был, как всегда, внимателен и галантен, шутил и смеялся, однако чувствовалось в нем какое-то напряжение, он пытался вслушаться в чужие напевы, ощутить их мелодию, но, видимо, это ему не удавалось. Он быстро устал, музыка, пение, казалось, превратилась для него в общий, ровный гул, и он молча жевал какие-то сладости. На вопрос, понравилось ли ему на узбекском празднике, Есенин неопределенно пожал плечами и ответил в том смысле, что об этом трудно судить с первого впечатления, но во всем виденном чувствуется какая-то своя жизнь и своя очень живая и естественная радость. Этот разговор произошел между отцом и Есениным уже у вагона, в котором жили они с Колобовым и куда мы их проводили» (25, с. 83-84).

Встречас Ф. РаскольниковымДо24 мая1921 года

Бывал Есенин и на шумном Воскресенском рынке, расположенном в центре Нового города. В быту этот рынок был известен под названием Пьянбазар, так как увеселительных заведений, где было можно хорошо покушать и выпить, было предостаточно. На рынке бойко шла торговля как с прилавков маленьких магазинов и торговых лавочек, так и с рук. В «Романе без вранья» рассказывается о неудачной коммерческой сделке спутника Есенина Левы , который возлагал на среднеазиатские рынки большие надежды.: «Денег наскребли Есенину на поездку маловато, - описывал в романе А. Мариенгоф. - Советуемся с Левой – как бы увеличить капитал. Лева потихоньку от Почем-Соли сообщает, что в Бухаре золотые десятирублевки дороже в три раза. Есенин дает ему денег: - Купи мне. На другой день вместо десятирублевок Лева приносит кучу обручальных колец. Начинаем хохотать. Кольца все несуразные, огромные – хоть салфетку продевай. Лева резонно успокаивает: - Не жениться же ты, Сегежа, собигаешься , а пгодавать. Говорю, загаботаешь – и загаботаешь.

Возвратясь, смешно мне рассказывал Есенин, как бегал Лева, высунув язык, с этими кольцами по Ташкенту, шнырял по базарам и лавочкам и как пришлось в конце концов спустить их, понеся потери… Целую неделю Лева был мрачен и, будто колдуя, шептал себе под нос холодными губами: - Убитки!.. Какие убитки!» (7, с. 377-378).