Поют черноморские волны

Все же решил проверить себя и Тибора по книгам и справочникам. И представьте мое удивление, когда все издания, которые удалось получить, подтверждали, что Бетховен во время пребывания в Будапеште действительно жил на улице Танчича. Лучший путеводитель по Венгрии (Корвина — Будапешт) указывает, что «на улице Михая Танчича… жил в 1800 году Бетховен». Небольшая книга о Будапеште венгерского издательства «Коздок» уточняет, что здесь, «на улице имени Михая Танчича, жил в 1800 году Бетховен, в период между будайским концертом и переездом в Мартонвашархей». Об этом же можно было прочесть и в юбилейной книге «Венгрия», выпущенной издательством Корвина к 15-летию освобождения республики.

Теперь, кажется, нетрудно определить точно, когда жил Бетховен на улице Танчича. Свой единственный концерт в Будайском крепостном Королевском театре Бетховен дал 7 мая 1800 года. Вскоре после концерта он поехал к своим друзьям Брусвикам в их имение Мартонвашар, недалеко от Будапешта. Очевидно, в Старой Буде великий композитор жил в начале мая 1800 года.

К сожалению, побывать здесь еще раз мне в этот приезд не удалось. В ночь уходил наш поезд.

Но и дома, далеко от Венгрии, я не забыл о маленькой старинной улице Танчича и сразу же подробно написал знакомым в Общество венгеро-советской дружбы — в Будапешт. Ответ удивил еще больше.

«Уважаемый товарищ!

На вашу просьбу сообщаем, что информация о «доме Бетховена», полученная Вами во время пребывания в Венгрии, не совсем точная».

В письме не подтверждалось место жительства Бетховена во время, когда он давал концерт в королевском дворце, говорилось о том, что ведутся работы по восстановлению театра, где выступал Бетховен, а также уточняются все места его пребывания в Венгрии. Сообщалось и о том, что

«большой дом-музей Бетховена в настоящее время находится в селе Мартонвашар, в бывшем замке Брусвиков, где бывал и творил композитор».

Прошло несколько лет. И вот я снова в Будапеште. В первый же свободный час автобус, медленно взбираясь на крепостную гору, везет нас в Старую Буду, мимо знакомых очертаний многобашенного халасбаштя — Рыбацкого бастиона.

Как и прежде, мы идем вместе с Тибором, нашим боевым другом, бывшим капитаном (простите, уже майором в отставке), ныне доцентом философии и по-прежнему нашим неизменным добровольным гидом. Мы на улицах средневекового городка… Будапештский Совет не просто восстановил этот исторический район — дома и дворы, башни, часовни, памятники и дворцы реставрированы с такой любовью и точностью, что, как сказано в одной из книг о Будапеште,

«если бы теперь явился сюда древний обитатель крепости, он легко узнал бы свой бывший дом».

Медленно, рассматривая каждый дом, каждый подъезд, подворье и нишу, бродим мы от площади святой Троицы до легендарного дома «Красный еж». Его стены и в самом деле ощетинились ромбиками огромных гвоздей, хотя «еж» славен отнюдь не боевым прошлым — некогда здесь располагался будайский театр. Чуден внутренний дворик «Красного ежа»: каменные лесенки, каменные рамы дверей, готические своды… Средневековьем дышат и соседние строения — дома с готическими нишами, отделанными почерневшей резьбой; верхние этажи с резными балконами и решетчатыми окнами нависают над нижними, затемняя их от лучей солнца. Мы прошли по улице Фортуны и по улочке Кард, что значит меч, — так коротка она. Не больше меча и улочка Ури… «Вот таким же летним вечером здесь бродил, заложив руки за спину, великий Бетховен» — мысль об этом неотступна. Ему было тридцать лет, он был гением музыки, и его уже настигала черная глухота… Бетховен хранит ее в тайне от всех, но он уже плохо слышит окружающий мир, он не всегда слышит звучание своей музыки! Но она звучит в его сердце, в его мозгу. И Бетховен не сдается. Он сам будет дирижировать оркестром в Будапеште!

Мне чудится, я вижу, как тяжело шагает Бетховен по этим вот опустевшим вечерним улочкам… Тревожно и радостно, словно рембрандтовские переливы света и тени, возникают перед ним образы только что созданной Патетической сонаты, образ той, кого он так беззаветно любил… Может быть, здесь, в одиночестве, в тишине пустынных улиц, среди придунайских степей, вдали от шумной Вены, зародилось и трагическое аллегро Четвертого квартета, прозвучавшего вскоре после Будапешта, и другие строки, написанные в те дни — кровью его сердца — о своем недуге и печали, о муках любви и неотступной преданности своему искусству…