Поляризация литературно-критических позиций и российское общественное сознание на рубеже 1980‑х — 1990‑х годов

Позиции официальной идеологии в литературе, безусловно, подрывали публикации «задержанных» внутри страны и созданных в эмиграции произведений. Сначала к читателю были допущены «задержанные» произведения своих, уже известных писателей, прежде всего первых послереволюционных десятилетий: Булгакова, Платонова, Ахматовой, Горького («Несвоевременные мысли») и др. Из эмигрантов сначала разрешили тоже тех, кто отстоял подальше во времени, — писателей первой волны эмиграции. Открыл серию этих публикаций в конце 1986 г. В. Набоков, видимо, как «эстет», казавшийся наименее политизированным автором. Вторая волна эмиграции, связанная со второй мировой войной, — литература невозвращенцев — в стране, где память о Великой Отечественной войне стала национальной святыней, осталась почти совершенно неизвестной при всех последующих политических пертурбациях. Что же касается третьей волны, писателей, составлявших постоянный предмет нападок со стороны национал-патриотического лагеря, то лишь осенью 1987 г. в 4‑м номере «Литературной учебы» был напечатан диалог В. Курбатова с Е. Шкловским, в котором первый, упомянув о «книгах Н. Гумилева, В. Ходасевича, В. Набокова, Е. Замятина и т. д.», сказал: «Сейчас мне кажется первостепенней и важней вернуться к каким-то проблемам шестидесятых годов и напечатать, повторить, переиздать вещи, которые были изданы тогда ⟨…⟩. Необходимо с мужеством и достоинством глядеть на историю литературы, не путая судьбы книг с судьбами авторов. ⟨…⟩ Любое настоящее произведение — это уже неотменимо национальное достояние»[32]. Т. е. «с мужеством» предлагалось (в форме намека) переиздать те произведения эмигрантов, которые уже печатались в СССР до отъезда их авторов за рубеж. Отнюдь не «левый» критик А. Овчаренко назвал в таком контексте самое пугающее для партийных идеологов имя здравствующего писателя, предложив в юбилейной статье «Революция и литература» (Москва. 1987. №11) перепечатать появившиеся в 60‑е гг. в СССР произведения А. Солженицына. Другим писателям третьей волны эмиграции — целой группе — впервые было предоставлено слово в 1‑м номере «Иностранной литературы» за 1988 г., именно этого специализированного журнала. Далее процесс их возвращения в литературу метрополии пошел довольно быстро. Солженицына же ЦК КПСС запретил печатать еще в начале 1989 г., но во второй половине года вынужден был уступить и в этом[33].

Параллельно в 1988—1989 годы в разных изданиях шла бурная дискуссия о социалистическом реализме, завершившаяся полным отрицанием его как разновидности реализма. В критике 90‑х годов этот термин обозначает уже только идеологизированную нормативную литературу, и даже в университетской программе по истории русской литературы XX в. под редакцией И. Волкова соответствующая понятию «социалистический реализм» реалистическая литература была обозначена новым термином — «социально-утверждающий» реализм[34], хотя ряд специалистов оспаривал правомерность отказа от исторического термина[35].

1989 год стал во многом переломным для общественного сознания. До того критики противоположных ориентаций охотно брали себе в союзники Ленина, причем у каждого направления оказывался свой Ленин: у одних авторов — «демократический», учредивший нэп, предупреждавший об опасности отрицательных черт характера Сталина, у других — «патриотический», противник «великой ломки» (в отличие от его нетерпеливого космополитического окружения), отказавшийся от своего дореволюционного, вызванного полемикой с бундом, разграничения «двух культур» в каждой национальной культуре, борец за сохранение единой русской культуры. Подходящими цитатами из Ленина критики побивали своих оппонентов.

Важной вехой стала публикация «задержанной» повести В. Гроссмана «Все течет». Еще до появления повести в журнале «Октябрь» (1989. №6), как писал И. Виноградов, «в прошлом ноябре „Наш современник“ в лице А. Казинцева забил в набат, предупреждая, что „Октябрь“ готовится напечатать повесть, полную „исступленных нападок на русский народ“. А недавно (см. „Литературную Россию“ от 4.8.89) к нему присоединились ⟨…⟩ М. Антонов, В. Клыков, И. Шафаревич, которые сочли единственно достойным для себя и просто-таки обратиться в соответствующую державную управу благочиния (то есть в данном случае в Секретариат правления СП РСФСР) с прямым предложением призвать к порядку зарвавшийся журнал, печатающий откровенно „русофобские“ сочинения вроде повести „Все течет“». И.Виноградов отмечает, что повесть, хотя и слабая художественно, написана тогда, когда о Солженицыне и Шаламове еще и слышно не было, и именно «созданное после революции государство, а не история России было для Вас. Гроссмана главным предметом внимания ⟨…⟩». По мнению автора статьи «Особый путь?‥», произведение Гроссмана доказывает, «что никакого действительно особого пути исторического прогресса у нас нет и быть не может»[36], кроме развития демократических свобод, как на Западе.