Полибий и его герои

— Она совершенно ни к чему не служит. Эта кружка полезна, потому что в нее можно влить воды; этот карандаш полезен, потому что им можно все записать, а тут женское лицо хуже всех других лиц в натуре. Попробуйте нарисовать яблоко и положите тут же рядом настоящее яблоко — которое вы возьмете? Небось не ошибетесь. Вот к чему сводятся теперь все ваши теории, только что озарил их первый луч свободного исследования»[55].

Защитники красоты и искусства возражали, что нельзя все сводить к пользе. У Пушкина Поэт отвечает толпе, которая спрашивает, какая польза в его стихах:

Тебе бы пользы все — на весКумир ты ценишь Бельведерский,Ты пользы, пользы в нем не зришь.Но мрамор сей ведь бог!.. так что же?Печной горшок тебе дороже:Ты пищу в нем себе варишь.

Таким образом, самое слово польза считалось чем-то низменным. Многие стали проповедовать искусство для искусства, подчеркивая этим, что не хотят от искусства никакой пользы. Мне кажется, они не совсем правы. Как мы говорили, под пользой разные люди часто понимают разные, подчас прямо противоположные вещи. Тут, очевидно, дело не в сложности или неопределенности понятия «польза». А в том, что, прежде чем говорить о пользе, надо определить, что ты считаешь в жизни самым главным. Все, что этому служит, и будет полезным. Античные философы изобрели необыкновенно удачный термин высшее благо. Действительно, никто, кроме фанатичных стоиков, не стал бы отрицать, что здоровье и более-менее обеспеченная жизнь — это благо. Весь вопрос в том, высшее ли это благо, или есть над ним нечто большее, к чему следует стремиться более страстно и напряженно. Некоторые философы полагали, что высшее благо — это телесное наслаждение. Эти философы должны были считать полезным все то, что служит телесным наслаждениям. Другие считали высшим благом добродетель. Они должны были считать полезным все то, что ведет к добродетели. Если ты считаешь, что в жизни есть только еда и питье, искусство, разумеется, бесполезно. Если ты полагаешь, что главное — это развитие души, то искусство станет самой полезной вещью на свете.

Что же считал высшим благом Полибий?

Тут мне хочется напомнить одну сцену из диалога Цицерона «О государстве». Он рисует общество друзей Полибия, членов Сципионова кружка, которые собрались у названного сына Полибия. Разговор быстро ушел в заоблачные сферы. В буквальном смысле слова, так как стали обсуждать, почему на небе видны два солнца — редкий оптический эффект, наблюдавшийся зимой 129 г. Лелий, лучший друг Сципиона, не принимает участие в разговоре и слегка подтрунивает над собеседниками. Когда же его наконец просят объяснить свою точку зрения, он с вызовом говорит, что знания такого рода годны лишь для того, чтобы изощрять умы молодежи для более важных дел. На вопрос же, что же он считает более важными, он отвечает, что его мало волнует второе солнце. Либо оно вовсе не существует, а если существует, то никому не мешает. Мы этого никогда не постигнем, а если и постигнем, «не сможем стать ни лучше, ни счастливее» (De re publ. I, 30–32). Итак, истинно полезно то, что может сделать нас лучше или счастливее.

Цицерон, на мой взгляд, здесь замечательно точно описал настроения Сципионова кружка. Думаю, реальный Лелий действительно мог произнести подобные слова. И Полибий мыслил так же, как и его друзья. В одном месте он дает чудесную карикатурную картинку диспутов в афинской Академии. Современные философы, ядовито замечает он, тренируют ум в отточенных и остроумных речах. «Некоторые из них, рассуждая о постижимом и непостижимом и желая завлечь собеседника в тупик, прибегают к удивительным парадоксам и оказываются неистощимы в отыскании правдоподобия. Так, они интересуются, можно ли, находясь в Афинах, чуять запах яичницы, которая жарится в Эфесе, или говорят, что не уверены, действительно ли они сейчас беседуют в Академии или лежат в постели у себя дома и ведут ли они действительно эти споры наяву или во сне».