Полибий и его герои

Плутарх — гениальный писатель, сочинения которого были настольной книгой Шекспира. О Достоевском и говорить нечего. Напрашивается мысль, что если оба они писали небрежно, то делали так не по неумению, не из-за собственной беспомощности, а по какой-то иной причине. Мы видели, что Плутарх даже упрекает Тимея за излишнюю заботу о стиле, которая кажется ему мелочной. А Достоевский говорит о Кармазинове, за которым скрывается, как известно, Тургенев — «обточено и жеманно». Сами филологи признают, что «если оставить в стороне чисто формальную сторону… и иметь в виду только содержание, то рассказ его (Плутарха) почти всегда интересен»^{71}. Думаю поэтому, что и Полибий не без причины пренебрегал слогом. Замечательно, что филологи пишут о нем почти то же, что и о Плутархе. Грабарь-Пассек отмечает, что недостатки Полибия касаются «исключительно внешней формы изложения. Язык Полибия… не язык ритора — аттикиста или азианиста; это общегреческий язык, на котором в то время говорили и писали то, что имело значение для текущего дня; оттого в его языке много новообразований»^{72}.

* * *

Итак, мы можем теперь назвать те требования, которые Полибий ставил к истории; то, что должно превратить ее в настоящую науку.

Первое. Четкий отбор источников, их критика и точная проверка каждого факта. Основной принцип — историк должен побывать на месте действия и проверить все самолично (принцип, примененный Моммзеном при составлении корпуса латинских надписей).

Второе. Историк должен изучить труды своих предшественников и также проверить все утверждения.

Третье. Факты должны не просто сообщаться, а непременно быть выяснены причины, следствия и взаимосвязь событий.

Четвертое. Все мифы и суеверия должны быть решительно отброшены.

Пятое. Необходимо исследовать общие закономерности и общее направление движения истории. То, что Полибий называет замыслами судьбы. Сообразно этим замыслам рассматриваются и отбираются события. Все факты таким образом уже перестают быть набором случайностей, но подчинены неким правилам и закономерностям.

Шестое. Автор должен быть в курсе всех достижений естественных наук своего времени и стараться применять их для истории.

Но есть еще одно требование, и требование совершенно неожиданное для современного читателя.

Автор истории

Польза истории

«Ни один здравомыслящий человек не начинает войны с соседями только ради того, чтобы одолеть в борьбе своих противников, никто не выходит в море только для того, чтобы переплыть его, никто не усваивает себе наук и искусств из любви к знанию», — говорит Полибий. Всеми движет стремление к пользе (III, 4, 9–11)[54]. Сам он предпринял колоссальный труд, который потребовал от него напряжения всех сил, толкал на опасности и лишения, заставлял скитаться по диким горам и морям. Значит, он тоже думал о пользе? Безусловно. Он говорит: «Для историков самое важное — принести пользу любознательному читателю» (II, 56, 12). «Познание прошлого скорее всяких иных знаний может послужить на пользу людям» (I, 1, 1). Эту мысль он не устает повторять на протяжении всей своей книги.

Это рассуждение Полибия одних приводит в недоумение, других шокирует. В наше время приходится часто слышать, что история и все другие гуманитарные науки совершенно бесполезны. Полезны только естественные науки, математика и техника. С другой стороны, такой низменный утилитарный взгляд Полибия оскорбляет современных мыслителей. Что же полезного видит в истории Полибий? И как может он держаться таких приземленных взглядов? Чтобы ответить на этот вопрос, прежде всего надо спросить себя, что же такое вообще польза для Полибия. Это далеко не так ясно, как кажется. Что это — выгода, богатство, экономическое процветание? Ведь люди отвечали на этот вопрос неодинаково. Приведу два места из Достоевского.

«— Да что, скажите пожалуйста, что вы находите такого постыдного и презренного хоть бы в помойных ямах? Я первый, я, готов вычистить какие угодно помойные ямы! Тут нет даже никакого самопожертвования! Тут просто работа, благородная, полезная обществу деятельность, которая стоит всякой другой, и уж гораздо выше, например, деятельности какого-нибудь Рафаэля или Пушкина, потому что полезнее!

— И благороднее, благороднее, — хе-хе-хе!

— Что такое „благороднее“? Я не понимаю таких выражений в смысле определения человеческой деятельности. „Благороднее“, „великодушнее“ — все это вздор, нелепости, старые предрассудочные слова, которые я отрицаю! Все, что полезно человечеству, то и благородно! Я понимаю только одно слово: полезное!»

Второй отрывок.

«— Нынче никто, никто уж Мадонной (Сикстинской Мадонной Рафаэля. — Т. Б.) не восхищается и не теряет на это времени, кроме закоренелых стариков. Это доказано.

— Уж и доказано?