Полибий и его герои

Итак, историк вправе привлечь математику, если только она одна дает ему ключ для решения какой-то проблемы. Но есть область, ключом от которой владеет одно лишь искусство. Это человеческая душа. Иных средств, кроме искусства, у нас нет. Мы можем сколь угодно точно описать лицо Филиппа, короля испанского, сообщить даже длину его носа с точностью до десятой доли миллиметра. Но никогда не даст нам это того, что дает портрет этого монарха кисти Веласкеса. Подобно этому наука бессильна изобразить душу человеческую. Можно считать, что человек не играет никакой роли в истории, а потому не достоин внимания настоящего ученого. Но Полибий-то считал по-другому. А значит, рисуя портреты отдельных людей и целых народов, он должен был прибегать к художественным средствам. Поступал так и Фукидид. Он не придавал значения человеческим характерам, а потому портретов не рисовал. Но вот он захотел изобразить новую эпоху, время разнузданного насилия, которая наступила в конце Пелопоннесской войны. И он с необыкновенной художественной силой изображает керкирские убийства, ибо портрет эпохи тоже портрет.

Но даже рисуя свои художественные портреты, Полибий остается историком, а не писателем. Здесь он поистине противоположен Плутарху. Плутарх берет материал из истории и создает от начала до конца художественное произведение. Так поступал и Шекспир в своих хрониках, и Пушкин в «Борисе Годунове». Полибий же, используя средства искусства, создает произведение чисто историческое.

И последнее. Вдумаемся внимательнее, в каких грехах Полибий упрекает Зенона и Филарха?

Зенон превратил описание битвы в вычурное риторическое упражнение. «По причудливости оборотов с ним не могли бы сравниться даже сочинители речей». Полибий описал много битв; некоторые из них он считает роковыми для человечества, как битву между Сципионом и Ганнибалом. Но всегда перед нами четкий и трезвый анализ, а не звенящие чувством фразы. Филарх рассказал о гибели взятого неприятелем города. И Полибий поведал нам о страшной судьбе взятого Филиппом Абидоса. У Филарха женщины с распущенными волосами, влекомые в рабство, рыдающие мужчины, осиротевшие дети и старцы. Есть ли что-нибудь подобное у Полибия? Нет. Его скупой и суровый рассказ содержит только факты. Ни капли риторики. Ни прочувствованных тирад, ни душераздирающих сцен. Именно поэтому его рассказ так сильно западает в сердце.

Образы Филарха — это избитые штампы всех риторических декламаций, над которыми впоследствии издевался Цезарь. «Большинство ораторов, которые выступали до меня, в великолепных речах оплакивали гибель Рима. Они перечисляли бедствия, которые несет с собой беспощадная война, все то, что грозит побежденным. Волочат девушек и подростков, детей вырывают из объятий родителей, матери семейств отданы на забаву победителям, храмы и дома разграблены, кругом резня и пожары; повсюду оружие, трупы, кровь и плач. Но, ради богов бессмертных, какую цель имеют подобные речи? Возбудить у вас ненависть к заговору? Уж, конечно, человека, которого не тронуло такое страшное событие, взволнуют слова!» (Sall. Cat. 52).

Эта банальная риторика ничего общего не имеет со страшным описанием нравственной гибели Филиппа. Полибий, надо сказать, терпеть не мог сентиментальности и пафоса. Он часто с гневом повествует о злодеяниях. Но слезливости и высокопарных фраз у него нет.

Поэтому смело можно утверждать, что Полибий не только историк, но великий писатель. Мы как-то часто путаем прилизанный и приглаженный стиль и литературное мастерство. Плутарх говорит, что Тимей увлекается бессмысленной риторикой и чересчур заботится о стиле. «Мне же борьба и соперничество с другими из-за способа выражения кажется чем-то мелочным и свойственным софисту» (Nic. 1). «Кто обращает все внимание не на содержание, а желает, чтобы речь его была аттическая и тонкая, — говорит он в другом месте, — похож на человека, не желающего пить противоядие, если чашка сделана не из аттической глины и не желающего зимой надевать плащ, если он соткан не из аттической шерсти» (De aud. 9). Действительно, филологи суровы к языку Плутарха. «Язык и стиль Плутарха нельзя назвать образцовым. По-видимому, он и не особенно заботился об обработке его… В общем стиль Плутарха довольно небрежный»^{70}. Напомню, что и у Достоевского нарочито небрежный, неотделанный язык, в чем его горько упрекали современники.