Политический дневник

Керрл, едва выздоровев, вновь учиняет травлю «Мифа». Интеллектуальный ноль всегда воспринимает чужой успех как упрек в свой адрес. Керрл написал письмо Русту, которое даже Р[уста] привело в совершенное недоумение. Керрл хочет воспрепятствовать новому школьному закону и пишет Русту о том, что для н[ационал] – с[оциализма] обязательное конфессиональное преподавание закона божьего является делом само собой разумеющимся. Руст поклялся порвать отношения со старым другом.

Жизнь выводит на поверхность бытия химер, о существовании которых в эпицентре политической борьбы не приходилось подозревать. Керрл, очевидно, раскрыл в себе прислужника церкви. Мне передали протокол его последних высказываний – после выздоровления. В течение двух часов он безостановочно говорил – бесцельно, отгораживаясь от всех умозаключений, каковые проистекают из самой идеологии национал – социализма.

Закон о богохульстве запущен Гюртнером в министерское делопроизводство: 2–й параграф означает абсолютную защиту для господствующих конфессий! В таком варианте это принять нельзя. Штаб Гесса пошел на попятную, а ведь требование было совершенно оправданным; это связано якобы с тем, что Г[юртнер] получил согласие фюрера. Но все знают, с какой легкостью распускаются слухи о таком «согласии». Я спрошу фюрера при первой возможности.

19.12.[1936]

Фюрер принимал у себя премьер – министра Афганистана, я присутствовал при сем. Тот поблагодарил его за все, что ему довелось увидеть, и выразил свое восхищение Г[ерманией]. Он – фюреру: вы должны быть счастливейшим человеком, ведь вы творите так много добра не только для Г[ермании], но и для всех. – Вчера я снова беседовал с ним. Он поблагодарил меня за хорошую организацию и прием.

Сегодня в течение 2 часов беседовал с Герингом, и это по прошествии довольно долгого времени. Были устранены отдельные недоразумения и оговорены сферы деятельности. Он будет направлять во В[нешне]п[олитическое] в[едомство] все, что касается Северо – Востока и всех территорий на Юго – Востоке, т. е. от Финляндии до Афганистана и вдоль русской границы. На Балканах Г[еринг] зарезервировал за собой Югославию – там у него есть непосредственные контакты. О подробностях можно будет договориться позже.

26.12.[1936]

Праздники. Давно собирался почитать переписку Козимы В[агнер][457] с [Х. С.] Чемберленом[458]. Эта общность переживаний захватывает, преданность Ч[емберлена] Байрейту – олицетворение наивысшей человеческой благодарности. Снова я столкнулся с байрейтской проблемой, которая так сильно занимает нас, и в особенности нашу молодежь. Фюрер распорядился всячески поддерживать Байрейт. Подобно тому, как Вагнер стал для Чемберлена «солнцем его жизни», Вагнер «пробудил» молодого Адольфа Гитлера. Темперамент, внезапность и страсть роднят их. Подобно тому, как Ч[емберлен] обязан Байрейту наиболее важным опытом своей жизни, так же и фюрер отдал Вагнеру долг благодарности – от своего имени и от имени всей Германии. Байрейт остается местом паломничества для многих – для тех, кто стремится вырваться из власти будней, устремляясь к иным берегам.

И все же! Прошло почти 50 лет, то были годы, потрясшие мир до самого его основания. И потому попытка объявить все без исключения произведения Вагнера в равной мере вечными наталкивается на все более явное сопротивление. Несколько слов, сказанные мною в «Мифе» с намерением указать на это обстоятельство, вызвали недовольство публики – однако я прихожу к выводу, что эти несколько слов являются лишь одной из форм выражения ощущений более общих.

Вся переписка пронизана заботой о «Тангейзере»[459] и любовью к нему. Мы вновь слушали оперу в Веймаре по случаю 10–летия съезда партии 1926 г. Обычно я всегда уходил после 2–го акта; на сей раз все остались до окончания представления. Ощущение после: сопереживать происходящему на сцене более невозможно! Я заметил: «Всякая попытка дать [происходящему на сцене] исключительно художественную трактовку оказывается нежизнеспособна, этика этого произведения, столь мощная, чужда нам настолько, что диссонанс становится прямо – таки вопиющим». Абсолютность контрастов вызывает сегодня не ощущение драматизма, но театральности и несоответствия действительности. Выпустивший зеленые листья кривой посох – чудо[460], но в наши дни оно производит гнетущее впечатление. Раскаяние рыцаря Тангейзера, его повествование о Риме не трогают нас. Все это стало ныне столь заметным, что чудодейственный по сути 2–й акт не в силах перевесить прочие недостатки.

Я говорю себе: справедливо ли требовать даже от самого большого гения незыблемости всего того, что ему довелось создать? Вечны ли все творения Гёте или Шиллера? Шопенгауэра[461]?