Полицейская эстетика. Литература, кино и тайная полиция в советскую эпоху

Фиксируя влияние революционного остраннения на других, Шкловский и сам не избежал его воздействия. Он тоже буквально раздроблен, перекручен и расчленен детально описанным взрывом [Шкловский 1923а: 188]. Тело его не только выглядело странно до неузнаваемости; оно было в буквальном смысле прострелено инородными телами – кусочками шрапнели, которые он еще несколько месяцев извлекал из белья. «Сентиментальное путешествие» – это сцена взрыва, данная крупным планом. Неоднократно Шкловский в нем использует взрыв как метафору для революции: «Я не видал Октября, я не видал взрыва, если был взрыв» [Шкловский 1923а: 188]. Через пару страниц он подавляет свои сомнения и возвращается к метафоре взрыва: «Если вы не верите, что революция была, то пойдите и вложите руку в рану. Она широка, столб пробит трехдюймовым снарядом» [Шкловский 1923а: 200]. Будучи книгой воспоминаний, «Сентиментальное путешествие» отражает воздействие большого взрыва – революции и Гражданской войны – не только на ландшафт и на людей, но и в первую очередь на автора.

Завершенные в Берлине, куда Шкловский вынужден был бежать, в 1922–1923 годах, эти мемуары описывают его суматошный маршрут через несколько стран, разоренных войной и революцией. Толчком к последнему этапу «сентиментального путешествия» Шкловского послужила большевистская тайная полиция, ЧК, так как бежал он из Петрограда, опасаясь ареста вместе с другими заметными членами партии социалистов-революционеров. В качестве эсера Шкловский примкнул к подпольной организации, планирующей возродить разогнанное большевиками Учредительное собрание [Sheldon 1970:13][216]. В «Сентиментальном путешествии» автор неоднократно напоминает о своей драматичной вовлеченности в политику Так, он с гордостью вспоминает шок, испытанный его конкурентом, критиком-марксистом, увидевшим его в гуще уличного боя Гражданской войны. В книге он с наслаждением воспроизводит этот шок, перекладывая его на читателя. Как он далек от шаблонного образа аполитичного критика-формалиста – сначала командир броневика, затем разыскиваемый беглец! Мы видим, как он, постоянно выслеживаемый ЧК, едва избегает ареста, спрыгивая с поездов и скрывая свою личность при помощи многочисленных поддельных паспортов. Раздробление личности, впервые пережитое во время взрыва, становится лейтмотивом его воспоминаний: «Жизнь течет обрывистыми кусками, принадлежащими разным системам. Один только наш костюм, не тело, соединяет разрозненные миги жизни» [Шкловский 1923а: 259]. В ходе своих странствий Шкловский теряет даже эту последнюю оболочку – свою одежду. То ли ее крадут, то ли он сбрасывает ее с себя в более или менее успешных попытках маскировки.

Самоостраннение и самоустранение

Пытаясь выжить, Шкловский немало поэкспериментировал над созданием собственного образа, примеривая маски и бесконечно меняя камуфляж. Иногда опыты проходили неудачно. Стараясь стать незаметным, он как-то покрасил волосы в лиловый цвет и оделся так, что прямо «просился на арест»: «Одет я был нелепо. В непромокаемый плащ, в матросскую рубашку и красноармейскую шапку» [Шкловский 1923а: 215]. Когда его все-таки арестовали, спас его литературный талант: «Меня отпустили. Я профессиональный рассказчик» [Шкловский 1923а: 198]. Эта мешанина из поддельных личностей наполовину художественна, наполовину криминальна. Она основана на уроках, извлеченных из революционного остраннения – фрагментации личности, странности и пластичности – позволяет обернуть их себе на пользу. Шкловский принял революционное остраннение самого себя и пошел дальше к добровольному, контролируемому и творческому самоустранению. Придумав этот новый вид самоотчуждения, он использовал свой литературный дар для политических целей.

Такое гибридное самоотчуждение обеспечило ему спасение и даже радость озорства. Но Шкловский, однако, открыто отрекается от него в «Сентиментальном путешествии»:

Я по паспорту был техник, меня спрашивали по специальности, например название частей станков. Я их тогда знал. Держался очень уверенно. Хорошо потерять себя. Забыть свою фамилию, выпасть из своих привычек. Придумать какого-нибудь человека и считать себя им. Если бы не письменный стол, не работа, я никогда не стал бы снова Виктором Шкловским. Писал книгу «Сюжет как явление стиля» [Шкловский 1923а: 212].