Полицейская эстетика. Литература, кино и тайная полиция в советскую эпоху

Шкловский пользовался своим искусством для сочинения показаний, а показаниями пользовался как образцом в написании мемуаров. Эта смесь жанров тревожит и поднимает вопрос наличия четкой границы между эстетикой и политикой, а также между диверсией и капитуляцией. Это свидетельство силы и обаяния, которыми обладали новые советские жанры в восприятии Шкловского, раз и после окончания допроса он избирает показания в качестве модели для написания книги воспоминаний. В то же время использование этого жанра вне рамок узкого контекста дало ему определенную свободу – ирония, парадокс и каламбур будто подрывают жанр изнутри. Подобным образом, как напоминает нам Джули Кассидэй, судебные показания 1920-х годов отличались от точно запротоколированных самообличительных признаний печально известных сталинских показательных процессов[223]. Примечательно, что обвиняемые во время процесса эсеров 1922 года не сознавались в предполагаемых преступлениях, а, напротив, «могли использовать суд в качестве плацдарма для осуждения советских эксцессов и для проповеди собственной формы социализма» [Кассидэй 2021: 86]. Таким образом, использование Шкловским жанра показаний является далеко не единичным актом капитуляции.

Такое остраняющее присутствие советских официальных жанров в интимном жанре автобиографии впервые обнаруживается в «Сентиментальном путешествии», но не сводится лишь к нему. Написанные вскоре после этого два других автобиографических текста Шкловского – «Zoo, или Письма не о любви» (1923) и «Третья фабрика» (1926) – отличаются тем же переплетением несочетаемых личного и общественного, литературного и политического. На первый взгляд кажется, «Zoo» избавлен от присутствия зловещей тени представляющего государство читателя. Книга в начале представляется подборкой личной переписки с Эльзой Триоле – эмигранткой, в которую автор был влюблен в пору изгнания в Берлине. Сюрприз автор преподносит в конце книги, когда адресатом вместо возлюбленной оказывается Всероссийский центральный исполнительный комитет, у которого он просит позволения вернуться в Россию [Шкловский 1966]. Эпистолярный стиль Шкловского заметно не меняется, он остается насмешливым, откровенным и искренним, пока автор раскрывает новым читателям сердце, изливая боль изгнания и тайны своей любви. Его неестественно интимные письма правительству отрицают как стандартное самоостраннение, характерное для официальной саморепрезентации, так и обычную дистанцию от власти. В таком виде они принимают парадоксальную форму искренней исповеди на бланке правительственного документа.

Если «Zoo» начинается как собрание любовных писем, а заканчивается обращением к властям, то «Третья фабрика» начинается как капитуляция перед советским режимом, но заканчивается нежданной диверсией.

Потом я написал «Третью фабрику», книжку для меня совершенно непонятную. Я хотел в ней капитулироваться перед временем, причем капитулироваться, переведя свои войска на другую сторону. Признать современность. Очевидно, у меня оказался не такой голос. Или материал деревни и материал личной неустроенности в жизни, включенный в книгу, вылез, оказался поставлен не так, как я его хотел поставить, и на книжку обиделись. Книжки пишутся вообще не для того, чтобы они нравились, и книжки не только пишутся, но происходят, случаются. Книги уводят автора от намерения. Пишу не оправдываясь, а передаю факт [Шкловский 1990: 382].