Полицейская эстетика. Литература, кино и тайная полиция в советскую эпоху

Вынужденный образ беглеца часто сводится к камуфляжу, и мемуары Шкловского пронизаны его близостью к полному самоустранению. Вскоре после того, как его отпустили с допроса в ЧК, Шкловский проверил свой поддельный паспорт и обнаружил вдруг, что техник, на чье имя он выдан, уже какое-то время мертв. Он решительно покончил с этим сюжетом, вернувшись к своей писательской идентичности, которую представил в книге последним убежищем находящейся под угрозой личности. Но едва ли это можно назвать счастливым концом опытов Шкловского по революционному остраннению, ибо, несмотря на его решимость вновь стать литературным критиком Виктором Шкловским, трудно представить себе большую разницу, чем между автором-бунтарем «Искусства как приема» и рассказчиком из «Сентиментального путешествия». Первый, теоретик и практик остраннения, самоуверенно ставит весь мир под ниспровергающий устои вопрос. Второй предпочитает комментированию окружающей действительности самопрезентацию. Он задает тон своим воспоминаниям, объявив: «…я не хочу быть критиком событий, я хочу дать только немного материала для критика. Я рассказываю о событиях и приготовляю из себя для потомства препарат» [Шкловский 1923а: 34]. «Сентиментальное путешествие» учит нас не тому, «как сделан Дон Кихот», а, скорее, тому, как сделан Виктор Шкловский[217].

Первое допущение – Виктор Шкловский не сделал себя сам:

Причины, двигавшие мною, были вне меня. Причины, двигавшие другими, были вне их. Я – только падающий камень. Камень, который падает и может в то же время зажечь фонарь, чтобы наблюдать свой путь [Шкловский 1923а: 187].

Я ушел в сторону, но все, организующее человека, лежит вне его самого. Он сам место пересечения сил [Шкловский 1923а: 266].

В «Искусстве как приеме» «делать камень каменным» – запоминающийся пример, которым Шкловский иллюстрирует остраннение предмета. А здесь сам Шкловский превращен в камень; другими словами, теоретик остраннения стал его объектом. Притом что у этой личности/камня нет свободы воли, писательство, кажется, позволяет сохранить последний ее оплот – возможность описывать падение, которое «личность» не в силах остановить, или право сбиться с его курса. Однако образ камня, который может зажечь фонарь или наблюдать собственное падение, до боли неправдоподобен. Эта же черта проявляется в другом образе, описывающем эффект, произведенный революцией на жителей Петрограда, вполне соотносимый и с самим автором «Сентиментального путешествия»: «человек, у которого взрывом вырвало внутренности, а он еще разговаривает» [Шкловский 1923а: 188]. Образы эти рисуют героя автобиографии Шкловского странно обескураживающим. И не потому, что, как часто обвиняла формалистов марксистская критика, он прячется за своими приемами и тщательно сконструированными личинами[218]. Даже упиваясь изобретательностью своей маскировки, на деле Шкловский раскрывает все тайны собственных фальшивых личностей. В «Сентиментальном путешествии» он одну за другой снимает маски, отказывается от поддельных паспортов и подписывается собственным именем. Эти мемуары Шкловского, они же путевые заметки и коллекция метких выражений, также вызывают в памяти показания в суде.

Показания и автобиография: остранняющая встреча