Полицейская эстетика. Литература, кино и тайная полиция в советскую эпоху

Писательство, однако, казалось Штайнхардту «рискованным» средством самосозидания, поскольку он считал, что язык осквернен тюрьмой и тоталитаризмом вообще. Поэтому в своих критических работах он обращался к теме «пагубной силы слов, обычно меньше принимаемой во внимание, чем их благотворная сила» [Steinhardt 1991: 61]. Он предваряет свою статью «Все о силе слов» цитатой из Адриана Пэунеску, модного поэта времен Чаушеску, иногда позволявшего себе диссидентские высказывания: «Неважно, что было на самом деле, слова творят из мира все, что хотят». На это Штайнхардт отвечает:

Слова всегда могут замаскировать неприятную или нежелательную действительность или совершить насилие над непричастным. <…> Парадокс странной и непрерывной Победы [слов над реальностью] стал банальностью при тоталитарных и догматических режимах, где упор сделан исключительно на письмо и говорение (как следствие – необходимость в министерстве пропаганды) [Steinhardt 1991: 62] (Курсив мой. – К. В.).

Выразить то, что он считал своим новым «я», в словах всегда было нелегкой задачей; так, после крещения в тюремной камере Штайнхардт восклицает:

…новый, я новый человек… Все, что было старым, прошло, смотрите, все новое… Новое, но неназываемое. Слова, их я не могу найти, кроме банальных, устаревших, тех, что я использую всегда. Я в центре мелового круга из известных слов и из идеалов, изъятых из обыденного пейзажа [Steinhardt 1997: 84].

Ссылаясь здесь напрямую на «Кавказский меловой круг» Брехта, Штайнхардт добавляет свой штрих: перегруженный рутиной меловой круг состоит из слов, а пленник его – человеческое «я». «Пагубная сила» слов коренится в деградации, которую он детально описывает: «Налицо деградация. В начале было Слово, Логос. Людям было дано слово. Слово деградирует до пустой болтовни, превращающейся в автоматическую, а затем в лозунги» [Steinhardt 19975: 51]. Перед лицом этой деградации «контакт с шедеврами искусства успешно разрушает чары и, таким образом, устанавливает прямой контакт с Богом» [Steinhardt 1997: 52]. Описание Штайнхардтом автоматизации мира и способности произведений искусства снять наложенное ею заклятие почти дословно перекликается с описанием художественного остраннения Шкловским. Однако для Штайнхардта автоматизация – не просто рутина, но падение в религиозном смысле и средство политического принуждения; и наоборот, остраняющая сила искусства стала оружием духовным и политическим.