Полицейская эстетика. Литература, кино и тайная полиция в советскую эпоху

Как отмечается в «КУБАРКе», этими техниками допроса часто пользовались следователи в СССР [KUBARK 1963: 100]. Исследования ЦРУ и Министерства обороны США по советским техникам сходным образом выделяют те же основные этапы сценария допроса: разрыв связей подозреваемого с внешним миром, создание дезориентации и запутывание с целью ослабить сопротивление и привести к признанию [Hinkle, Wolff 1956: 125–130; Hilden 1958: 61–62][230]. Жертвы допросов в СССР часто описывают яркие картины методов допроса НКВД и их воздействия на подозреваемого. В своих мемуарах «Мой век: одиссея польского интеллектуала» А. Ват создал яркую картину остранняющего действия методик изоляции, использовавшихся в штабе НКВД на Лубянке в 1940 году:

Здесь правилом было строгое непрерывное заключение, обрыв связей с внешним миром, миром настоящих реальности и логики, чтобы привести заключенного, путем истощения его ума и моральной деградации, во вселенную, которая является не вымышленной, как обычно полагают, но принципиально другой, управляемой неясными заключенному законами [Ват 2006].

В своем «Архипелаге ГУЛАГ» А. И. Солженицын описывает методы допроса, призванные привести в «смятение» и очень напоминающие «Алису в Стране чудес», то есть технику запутывания [Солженицын 1991,1: 82–83]. Так, метод «психологического контраста» был основан на неожиданной перемене тона следователя и часто подкреплялся «звуковым способом», «световым способом» и искусственной бессонницей, чтобы «мутить разум, подрывать волю», так что «человек перестает быть своим “я”» [Солженицын 1991, 1: 87]. В ответ на это остраннение личности на допросе Солженицын советует заключенному проститься с жизнью, как только он входит на допрос:

Надо на пороге сказать себе: жизнь окончена, немного рано, но ничего не поделаешь. На свободу я не вернусь никогда. Я обречен на гибель – сейчас или несколько позже, но позже будет даже тяжелей, лучше раньше. Имущества у меня больше нет. Близкие умерли для меня – и я для них умер. Тело мое с сегодняшнего дня для меня – бесполезное, чужое тело. Только дух мой и моя совесть остаются мне дороги и важны.

И перед таким арестантом – дрогнет следствие!

Только тот победит, кто от всего отрекся!

Но как обратить свое тело в камень? [Солженицын 1991, 1: 98–99]

(Курсив мой. – К. В.).

Сознательное самоостраннение, имеющее целью превратить свое тело в камень, это естественная реакция на осознание крайней уязвимости тела. Описание допросов Солженицыным известно ужасающе подробным списком физических и психологических пыток, использовавшихся советскими следователями. Идя своим путем от жестокого и ранящего самоостраннения к само-остраннению самозащиты, Солженицын встречает на финише Шкловского. Их тексты завершает одна особенная метафора самоостраннения – тело, обращенное в камень.

Похвала лжи: самоостраннение и перевоспитание

Штайнхардт ссылается на этот параграф из Солженицына в предисловии к «Дневнику счастья», называя его одним из немногих достойных ответов на полицейский допрос [Steinhardt 1997:6]. Однако для описания допроса, открывающего «Дневник», характерен лихорадочный поиск своего собственного решения. Допрос построен вокруг одного кажущегося безобидным вопроса: разбивал ли Штайнхардт стакан на званом обеде. Сначала он не может ответить просто потому, что не помнит, так что следователь услужливо предлагает ответ: сознайтесь, не стоит напрягаться, чтобы вспомнить, что было на самом деле. Вопрос кажется незначительным, а давление на спрашиваемого – огромным, так что есть большое искушение уступить. Однако, как вскоре понимает Штайнхардт, как только он бросит попытки вспомнить факты, «психологически предастся отдыху» и сдастся на милость дознавателя, он уже на пути к огульному признанию, и тогда он «пропал» [Steinhardt 1997: 13].